xristos_samaryanka.jpg

Дерзай, дщерь!

Размышления о женском призвании

 

Издание второе,

исправленное и дополненное.

 

 

Предлагаемая работа не посягает на последовательное изложение православного учения по женскому вопросу; также она не содержит ясных ответов, четких решений и определенных рекомендаций, поскольку нет двух людей под солнцем, которым одинаково годился бы самый умный совет; кроме того, учить тому, что должно делать, совершенно бессмысленно: самая высокая мудрость остается вне сознания, если она не прожита собственным сердцем и опытом.

 

Оглавление

 

Предисловие. 3

Часть I. 8

Зачем Вирсавия красна лицем была! 9

Спастись… от женщин?. 14

Дай мне место, Магдалина, у Христовых ног…... 20

В поисках гармонии. 26

Интуиция: опасный дар. 31

Часть II. 36

К обретению смысла. 37

Выжми себя покаянием. 42

Беги от Египта. 46

О православных ведьмах. 52

В рай можно войти только с другими. 57

Перекувырнуться, чтоб похлопали. 61

За стеной. 67

Остерегаться подделок. 71

Работа над собой. 76

Мой, только мой. 82

Разбойник в доме. 88

Хоть гырше, да инше. 93

Часть III. 98

Может ли кухарка управлять государством. 99

Скажи мне, Господи, путь. 106

К мужу влечение твое…... 111

«Мама, ты мне на ножку наступила!». 118

За аленьким цветочком. 124

Феминизм: зеркало женских обид. 131

Шествие разрушителя. 138

 

Предисловие

 

Но бедностью чрезмерною твоею,

Задумчивостью светлою своей,

Нежнейшими улыбками,слезами

Пророческий ты воплощаешь сон.

И этим всем, и кроткими словами

Мой страх, заветный страх мой покорен.

П.-Б. Шелли[1].

Большинство женщин, занятых делом, не считают пол основной составляющей человеческой личности, они живут и действуют, далекие от хлопот о равенстве и борьбе за свои «права». Если послушать феминисток, вырисовывается совершенно не вообразимая картина мира: грубые мужчины десятки веков назад составили заговор в едином стремлении угнетать прекрасный слабый пол, глупые женщины безвольно покорились, а Бог закрепил этот порядок Своими установлениями: подчиненное положение женщины прямо выводят из статуса, который ей якобы отводится в аврааматических религиях: иудаизме, христианстве, исламе.

По-видимому, дело объясняется проще: в древности способ добывания пищи требовал напряжения телесных сил, несовместимого с физиологией, предназначенной к деторождению. Надо полагать, в те суровые времена оба пола безмолвно согласились: пахать не женское дело, так же как охотиться и воевать, подвергая жизнь опасности, поскольку если погибает мужчина, то один, а если женщина – отсекается целая ветвь человеческого рода.

Превосходство в физической силе стало причиной многовекового главенства мужчин; еще и в не столь давние времена им предназначалось большинство профессий. Но эта ноша оказалась слишком обременительной. Лозунг «берегите мужчин!», впервые озвученный «Литературной газетой» в 1970 году, основывается на элементарной статистике: мужская смертность значительно превышает женскую[2]. Выяснилось, что мужчины раньше седеют, быстрее теряют остроту слуха и зрения, у них слабее энергетический запас, они плохо спят, хуже сопротивляются инфекции, менее чувствительны к боли, поэтому склонны запускать болезнь, и т.п

С развитием цивилизации, а особенно в последние десятилетия, ситуация меняется, поскольку за мужскими мускулами остается разве что декоративная ценность; ворочать пласты земли, таскать камни и вести войны сегодня можно просто нажимая кнопки, к чему способен и ребенок. Решающее значение  приобретают ум, знания, способность к обучению, здесь женщины не только не  уступают мужчинам, но часто опережают их[3]. В эпоху информационных технологий особую ценность приобретает женский дар различать тончайшие оттенки смысла, готовность к сотрудничеству, компромиссам, внутренняя стойкость, упорство и умение приспосабливаться к любым ситуациям.

В мае 2009 года Святейший Патриарх Кирилл, выступая перед многотысячной молодежной аудиторией, назвал женщин абсолютно сильным полом: человек состоит из духа и тела, и сила его зависит не только от физической составляющей. Действительно, катаклизмы 90-х годов сломали многих мужчин: одни, соблазнившись «легкими деньгами», скатились в криминал, другие отчаялись и спились, а женщины шили и вязали, торговали собственного изготовления пирожками, потянулись в деревню осваивать огороды, научились взращивать картошечку, с которой не пропадешь, словом, оказались более способными держать удар неблагоприятных обстоятельств.

Судя по реакции в Интернете, высказывание Патриарха понравилось не всем и некоторыми СМИ было истолковано как сенсационное; между тем Святейший Владыка почти в точности процитировал святителя Василия Великого: «Пусть женщина не говорит: «я бессильна; бессилие ведь присуще плоти, а сила – в душе… нет никакого оправдания тому, кто ссылается на телесную слабость.». И чуть ниже: «Добродетельная женщина обладает тем, что по образу. Не обращай внимания на внешнего человека: это только видимость. Душа находится как бы под покровом слабого тела. Все дело в душе, а душа равночестна; разница лишь в покрове»[4].

 Теперь мужчина перестал быть единственным производителем, мыслителем и защитником; пришло время, когда блага и трудности жизни можно делить примерно поровну, стать поистине сотрудниками, перейти к отношениям взаимной ответственности. Но инерция продолжает действовать, мужчина и женщина идут параллельными дорогами, ориентируясь на разные, каждый на свои, системы ценностей, не желая вглядеться в суть, понять и принять друг друга ради исконного единства, для которого Бог «сотворил человека… мужчину и женщину сотворил их»[5].

Самое дурное последствие существующего диссонанса состоит в том, что женщины стали как бы стесняться своей несостоятельности и стремиться к исполнению чужой роли, а мужчины, следуя стереотипным представлениям о «настоящем мужике», по-прежнему претендуют на абсолютное главенство, пеняют на тестостерон в крови и утешаются анекдотами про блондинок.

Бог создал жену, конечно, не для эксплуатации, не для стирки и кухни; Он сотворил ее, ибо «не хорошо быть человеку одному»[6], неполезно: тому, кто гуляет сам по себе, некого любить и он поневоле становится эгоцентристом. Никакого равенства,  разумеется, не предполагалось: равенство требует одинаковости, а людям приданы существенные биологические различия, которые отражаются и на психологии: мужчины конкретно деятельны, логичны, последовательны, подчиняют чувства принципам, они призваны искать новые пути, изобретать оригинальные решения, а женщины, более восприимчивые и утонченные, чувствуя материнскую тревогу за всю планету, простирают заботу на общее; они умеют полезное довести до совершенства, а  опасное скорректировать; короче, от природы роли распределены ко всеобщему благу. Бог создал нас разными, чтобы в совместной жизни на земле мужчины и женщины делали свое и в то же время общее дело, дополняя, поддерживая и удивляя друг друга; «Он не дал того и другого одному, чтобы другой пол не был унижен и не казался лишним»[7].

Первородный грех имел среди прочего и то последствие, что Адам весь окружающий мир, включая жену, захотел присвоить, покорить, использовать в личных интересах. А женщина пожелала сравняться с мужчиной, отвоевать занятое им место господина и потеснить его на заводе, на кафедре, на войне. Стремление к единству подменяется вожделением, соперничеством, борьбой за главенство. Потому Христос и призывает оставить, возненавидеть пресловутые «семейные ценности»[8] – они вследствие их извращения и отлучения от любви Божией стали бременем, путами, идолом, затмевающим Истину[9]. Вот настоящий плод, который сорвал искуситель: вражда, подозрительность, состязание между людьми, мужчинами и женщинами.

Правильное сознание своего предназначения утратили обе половины человечества. Женщины, получив равные права и возможности, тем не менее в быту предпочитают оставаться на позициях «слабости» и зависимости; в телевизионных ток-шоу мелькают девушки, отождествляющие замужество с возможностью безбедно жить не работая, и всем недовольные жертвы, обвиняющие в своих бедах исключительно равнодушных и жестоких мужчин. Мужчины же, утратив реальное превосходство, привычно черпают некоторую компенсацию в половой принадлежности как таковой: они выше, уже потому что мужчины; разве не сказано в Евангелии: «не считая женщин и детей»!

Неурядицу во взаимоотношениях полов видели многие неравнодушные люди. «В женской половине человеческого рода заключены великие силы, ворочающие миром. Только не поняты, не признаны, не возделаны они ни ими самими, ни мужчинами и подавлены, грубо затоптаны или присвоены мужской половиной, не умеющей ни владеть этими великими силами, ни разумно повиноваться им от гордости, а женщины, не узнавая своих природных и законных сил, вторгаются в область мужской силы и от этого взаимного захвата  вся неурядица»; сказано не оголтелой феминисткой, а И. А. Гончаровым в бессмертном романе «Обрыв».

Упрощенное богословие, излагаемое в брошюрках под названиями типа «Женщина в Церкви», «Назначение женщины по учению Слова Божия» и т.п., рассматривает «женскую природу» как некую однородную субстанцию, а носительницу ее как подвид животного мира, обладающий одинаковыми, присущими всем экземплярам, качествами; кто считает такой подход объективным и справедливым, пусть предъявит книгу с аналогичным анализом «мужской природы». 

Утверждают, что для женщины самостоятельный доступ к Богу невозможен, служение Ему предписывается только через служение мужчине: дом, семья, чадородие; таким образом раба Господня низводится к статусу просто рабыни.  И теперь, через две тысячи лет от Рождества Христова, все еще живы понятия, господствовавшие в иудаистский период Ветхого Завета, ибо, выражаясь словами митрополита Антония Сурожского, в Церкви немало боязливых людей, страшащихся пересмотра бездумно принятых представлений.

В Лициниево гонение явилось хитроумное постановление, согласно которому мужчины и женщины не могли присутствовать вместе на богослужениях, женщинам запрещалось посещать молитвенные собрания и учиться у епископов. А. Гарнак разъяснял истинный мотив этого всеми осмеянного запрета: император видел силу христианства в женщинах[10]: они численно преобладали в храме, как и в последующие времена до сего дня, составляя не менее трех четвертей присутствующих[11]. «Если бы сейчас все женщины ушли из Церкви, то Церковь не могла бы существовать, ибо мужчины, выполняющие высокое пастырское служение, занимающие высокие иерархические посты, стали малочисленны и, просто говоря, материально для них было бы невозможно удерживать Церковь»[12].

Из-за нехватки мужских кадров даже у консервативных старообрядцев женщины заняли, вопреки  распространенному мнению, не такое уж приниженное положение: обладая более высокой грамотностью, они с начала раскола становились «наставницами», «книжницами», «начетчицами», активно участвовали в полемике с синодальной Церковью, заведовали «вопросами веры» и стали основательницами нескольких согласий. В наши дни некоторыми общинами руководят старушки-«духовницы», они крестят, провожают покойных, ведут службу, исповедуют и отпускают грехи[13]. Но это у беспоповцев, а в Белокриницкой церкви женщины, хоть их и большинство, обязаны ютиться у западных дверей, впереди же стоят полные великого достоинства немногочисленные бородачи в косоворотках и смазных сапогах, ощущающие себя столпами и хранителями древлеправославныя веры.

Христианство не дает повода к возношению одной половины человечества над другой; преподобный Максим Исповедник пишет: «Велико и почти неисчислимо число мужей, жен и детей, которые разнятся и сильно отличаются друг от друга родом и видом, национальностью и языком, образом жизни и возрастом, умонастроением и искусством, обычаями, нравами и навыками, знаниями и положением в обществе, а также судьбами, характерами и душевными свойствами; оказываясь же в Церкви, они возрождаются и воссозидаются Духом; Она дарует и сообщает всем в равной мере единый божественный образ и наименование – то есть быть и называться Христовыми»[14].

 

 

Часть I.

 

Зачем Вирсавия красна лицем была!

Я спрашиваю: неужели ты, безумная, рада

Тысячелетьями глотать обиды и раздавать награды?

Ольга Седакова.

 

Кажется, прошли времена, когда женской психологией занимались преимущественно мужчины, когда доминировали андроцентристские взгляды, т.е. нормативом считалась особь мужского пола, а критерии, по которым человечество издревле оценивало свою «прекрасную половину», исходили из соответствия или несоответствия заданному стандарту и отражали вкусы законодателей.

Живучая идея, что женщина это неполучившийся, ущербный мужчина, принадлежит Аристотелю; впоследствии с ним, хоть и не до конца, соглашался Фома Аквинский, объяснявший рождение людей «с большим содержанием воды», т.е. женщин, влиянием влажных южных ветров и ливней.  Развратные афиняне сожалели, что нельзя иметь детей, обходясь без женщин. Руссо утверждал, что женщина ни на миг не способна почувствовать себя независимой, она существует с единственной целью нравиться и быть полезной мужчинам, она нуждается в руководстве, внушающем страх и развивающем покорность; тогда выявляются ее естественные прелести и она становится кокеткой-рабыней, соблазнительной и желанной для мужчины, вздумавшего ненадолго отвлечься от серьезных дел[15].

Шопенгауэр, не ладивший с матерью, распространил ее черты на всех женщин и обличал их несправедливость, обусловленную «недостатком разумности и сообразительности; они, как слабейшие существа, одарены от природы не силой, а хитростью: отсюда их инстинктивная хитрость и непреодолимая наклонность ко лжи». Он приписывал «номеру второму человеческого рода» ну просто все возможные пороки: слабый разум, духовную близорукость, легкомыслие, обезьянство, хитрость, недостаток сообразительности, притворство, и даже манию воровать в магазинах[16]!

Мужчины придумали немало образов, отражающих неодолимое влечение к женщине и одновременно болезненное опасение встретить в ней свою погибель: Лорелея, сирены, валькирии, парки, эринии, Цирцея, Кармен, русалки; чрезвычайно яркое воплощение мужских страхов – «Она» в повести Хаггарда, «та, которой подвластно всё», прекрасная, неистовая и беспощадная. Еву обвиняли в изгнании из рая, Елену в Троянской войне, Клеопатру в крушении Рима, а женщин Спарты в упадке государства, поскольку, пользуясь правами на приданое и наследство, они обладали излишней свободой и властью. Древнегреческий поэт и драматург Гесиод усматривал хитрость и коварство женщин в том, что они, намеренно став в подчиненное положение, заставили кормить себя и приобрели множество выгод и даже господство.

На Руси XVII века чрезвычайной популярностью пользовалось произведение под названием «Беседа отца с сыном о женской злобе»;  к числу «святых, пострадавших от неистовства женского», неизвестный автор относил Ноя, жена которого якобы разгласила тайну, из-за чего ковчег «рассыпася», Лота, падшего с «лукавыми дщерьми», разумеется, Иосифа Прекрасного, Сампсона, пророка Илию, Иоанна Предтечу, Иоанна Златоуста, но также и Давида – зачем Вирсавия «красна лицем» была! и Соломона, обольщенного иноплеменницей «поклонитися идолу»[17]. В европейской литературе XVIXVII веков фигурировали коварные соблазнительницы, расточительницы, сварливые мегеры, колдуньи и склочницы. 

Быть может, есть некоторая правда в этих обличениях, особенно если оценивать их, содержа в памяти древнего подвижника, который платил за то, чтобы его ругали. Однако становятся понятны причины укоренившихся в женской душе «болей и обид», породивших лукавую манеру жалеть себя и желать реванша за многовековое угнетение. А. Стриндберг, оправдывая собственную неприязнь к противоположному полу, признавался, что женщины вечно унижали и третировали его.

В начале ХХ века чрезвычайной популярностью пользовалась книга «Пол и характер»[18]; ее автор Отто Вейнингер смачно цитировал: «китаец, если спросить его о детях, перечислит только мальчиков» и с научной безапелляционностью утверждал отсутствие у женщины души, интеллекта, совести: она неспособна мыслить, аморальна, живет бессознательно, и т.д. и т.п. Его. концепции родились под воздействием модных в то время провокационных парадоксов Ф.Ницше, типа «ты идешь к женщине – не забудь взять с собой плеть»; подобные хлесткие афоризмы имеют успех и доныне, по-видимому, оттого, что тешат нереализованные притязания «укротителей»; однако воинственная поза иллюстрирует не силу, а слабость: «чем же иначе, как не растерянностью, можно объяснить попытку силового решения проблемы»[19] .

Идеи Вейнингера широко обсуждались в России; поэт В. Князев ответил гневным стихотворением «Ему и ему подобным»:

Рожденный женщиной на женщину клевещет!

Бичует мать свою на площади бичом,

И пьяная толпа, ликуя, рукоплещет!

И восторгается уродом-палачом, и т.д.

Отзыв В.В. Розанова значительно короче: «Из каждой страницы Вейнингера слышится крик: «я люблю мужчин!»; ну что же, ты – содомит. На этом можно закрыть книгу»[20].

По всей вероятности, женоненавистничество, время от времени всплывающее из глубинных недр мужской психологии, объясняется потребностью компенсировать собственные комплексы. Современный исследователь приводит причины этого распространенного синдрома; во-первых, непонимание: черно-белые оценочные стандарты типа: умный-глупый, добрый-злой, ленивый-трудолюбивый к женщинам неприменимы, в них как-то существует всё сразу и приводит в замешательство любителя четкости и порядка. Затем, страх  потерять свободу, страх столкнуться с изменчивостью женской природы, т.е. с неверностью, страх подвергнуться наказанию, объясняемый детской логикой: мама ставила в угол, следовательно, все женщины бяки. Потом, мужчина по традиции претендует на главенство и право сильного, иногда без всяких оснований, но при том, увы, не готов к адекватной ответственности, и еще много другого, всего 17 пунктов[21].

Критика нередко руководствуется тактикой упреждающего удара: когда обличаешь другого, свои прегрешения и ошибки вроде как сокрываются в тени. Часто женщина выполняет роль объекта для битья; формулируется, как в дешевых детективах, шерше ля фамм! Во Франции, освобожденной от немецкой оккупации, мужчины, не сумевшие в 1940-м исполнить воинский долг и защитить родину, в 1945-м преследовали по всей стране морально нестойких женщин, уличенных в преступной связи с врагом, позорили их, стригли наголо, водили раздетых по улицам, отдавали под суд, тем самым, очевидно, желая вычеркнуть из истории собственное малодушие и трусость.

Ничего подобного не обнаруживается со стороны слабого пола: за исключением излишеств, изредка допускаемых в пылу полемики, даже оголтелые феминистки до недавнего времени выступали против половой дискриминации, а не против мужчин и их пороков; литературные образы безмозглых красавцев, корыстных растиньяков, коварных соблазнителей, жестоких мужей и ленивых дураков начертаны преимущественно мужским, а не женским пером.

Конечно, женщины пытались отбиваться, иногда пользуясь теми же приемами: например, в XVII веке в Венеции выщло в свет сочинение под названием «Благородство и превосходство женщин и недостатки и несовершенства мужчин»; случались у «опасного пола» и защитники: так, французский литератор XVI века шевалье де Лескаль издал трактат под красноречивым названием «Знаток женщин, который утверждает, что они более благородны, более совершенны и во всем более добродетельны, чем мужчины»; автор вкладывает в уста Бога такие слова: «вы – лучшее из творений, созданных Моими руками, как по форме, так и по содержанию»[22]. 

Однако шире распространены иные оценки, а мы, при нашей впечатлительности, в той или иной степени воспринимаем их всерьез, заражаемся ими, приспосабливаемся к ним и привыкаем считать эти измышленные стандарты своей настоящей природой. «Комплекс неполноценности приобретает у женщины форму стыдливого отказа от своей женственности, –  писала Симона де Бовуар в известном исследовании «Второй пол», – место отца в семье, повсюду встречаемое преимущество мужского пола, воспитание – всё убеждает ее в идее мужского превосходства»[23].

Между прочим, укоренившиеся предрассудки ограничивают оба пола, жестко предписывая заведомо распределенные роли: мужчина числится человеком, он обязан мыслить рационально и практически, а женщина отклонение от нормы, она мечтательна и непредсказуема, что с нее взять; мужчина двигатель и опора цивилизации, а женщина  изящное, загадочное создание, прекрасное, но слабое, пассивное и нуждающееся в защите; мужчине не пристало проявлять эмоции, поэтому он стесняется «женских» ощущений: проявив, например, сострадание, восторг, умиление,  он спохватывается: ой, что это я разговорился (растрогался, расплакался), как женщина, т.е. пал, унизился, изменил активному, героическому, руководящему статусу; реклама масс-медиа диктует сильному полу интересоваться автомобилями, мобильниками и пивом, а женские пристрастия сводит к стиральному порошку, косметике и майонезу.

До недавнего времени считалось, что поскольку вес и объем головы у мужчин больше, стало быть они умнее, однако наука не обнаружила зависимости умственных способностей от массы мозга, более того, как выяснилось, пресловутых извилин у женщин больше и они более правильной формы. Наука сегодня утверждает также, что если мужчины пользуются главным образом правым полушарием, то женщины эффективно используют оба, вследствие чего обладают большей проницательностью и способны уловить тончайшие нюансы чувств, например, ловко отличая истинные побуждения людей от произносимых ими слов. «Рассуждая о море, я высказался в духе Екклезиаста, – записал обескураженный философ (Сиоран). –  И каково же было мое удивление, когда, выслушав мою тираду об истерии волн, она обронила: «нехорошо это, умиляться над самим собой». Надо заметить, в большинстве случаев умная собеседница на чистую воду выводить не станет, разве помыслит в себе, как одна знаменитая дама: «он говорит со мной, словно я полный зал народу». 

Не довольствуясь ролью, по Ницше,  «игрушки для отдохновения воина», женщина на протяжении веков исподволь пытается утверждаться: используя отпущенные природой средства, она, подобно библейской Далиде, распознав слабости «повелителя», покоряет его и властвует над ним, вследствие чего презирает. В начале ХХ века эпоха вывела на сцену женщину-вамп: роковая, загадочная, демоническая, хищница, повелевающая толпой поклонников, царила на экране, а иногда и в жизни, воплощаемая Астой Нильсен, Тедой Бара, Матой Хари, Марией Будберг, Лу Андреас-Саломе. 

  Претендуя на свободу, женщина, обладающая умом и талантом, не видела иного способа отвоевать место под солнцем, кроме как во всем подражая мужчине; при этом всегда выглядела выскочкой и изгоем: Жорж Санд вызывающе курила, носила мужскую одежду и, презирая условности, демонстрировала весьма свободную, даже по сегодняшним меркам, мораль.  В России еще в XVIII веке пензенская дворянка Катерина Алексеевна, к ужасу благочестивых соседок, погоняла тройку лихих коней, стоя на телеге в шапке набекрень,  играла на бильярде и курила трубку. Тем же способом доказывали твердость характера наши императрицы Елизавета, Екатерина II, Анна Иоанновна: одевались по-мужски, ездили верхом и стреляли в цель из ружья[24].

В бессмысленном противостоянии полов терпит поражение всё человечество; не столько потому, что женщина не справляется, сколько потому, что, претендуя на чужую ношу, она бросает собственную, изменяет своему призванию, утрачивает женственность, ругается над материнством.

Говорят, правоверный еврей ежедневно молитвенно благодарит Бога, что не создан женщиной, также и мусульманин; Кант утверждал, что ни один мужчина не желает стать женщиной; мужское единодушие объясняется, конечно, незавидным социальным положением женщины. Зигмунд Фрейд разгадывал загадки прекрасного пола исходя из обделенности, ощущаемой, по его науке, каждой женщиной с того момента, когда она впервые обнаруживает отсутствие у себя органа, деятельностью которого прославленный ученый разрешал вообще все тайны человека и мироздания. На самом деле вся якобы научная психоаналитическая картина женского развития ни на йоту не отличается от типичных представлений мальчиков о девочках[25].

Ах, если бы мы больше доверяли живой жизни! «Когда я рожала, – рассказывает Л., – я словно участвовала в таинстве, непостижимо высоком таинстве... Я обливалась слезами благодарности, хотя, конечно, дура была и не понимала, Кого надо благодарить... С тех минут я никогда, никогда больше не завидовала мужчинам. Подумать только: им такое великое чудо не дано!».

Некоторые психологи, и не только женского пола, высказывают догадку как раз о мужской зависти, которая служит, возможно, главным стимулом в формировании культурных ценностей: может быть, невероятная сила импульса мужчины к творчеству в любой области объясняется сознанием относительной незначительности собственной роли в сотворении живого существа, что и подталкивает его постоянно к сверхкомпенсации за счет других достижений[26].

 

 

 

 

Спастись… от женщин?

И красота, и слабость женщин, их печали,

И руки бледные, источник благ и зла,

Глаза, где жизнь почти всё дикое сожгла,

Оставив то, пред чем мучители дрожали.

Поль Верлен[27].

 

 «Что за женщины у христиан!» — изумлялись многоопытные римляне, хотя в конце I и начале II века они сами могли бы гордиться, скажем, достойными императрицами: Ливией Августой, женой Траяна Плотиной, женой Адриана Вибией Сабиной; вызывали всеобщее восхищение благородные матроны, предпочитающие погибнуть, но не оставить своих мужей в минуту опасности, как Секстия, Паксея, Паулина, Аррия; Марциал упоминает о совершенных, изысканных, чистых супругах: Клавдии Руфине, Нигрине, Кальпурнии, Сульпиции, известной также литературными сочинениями. Оказывается, упадок империи не обязательно распространялся на женщин, обладавших самостоятельностью, свободой и силой духа[28].

Христианство в корне изменило мужские приоритеты языческого мира: труды, войны, обогащение; оно учило трудиться над своей душой, воевать с силами тьмы, богатеть в Бога; дело совсем не в равноправии; Евангелие даровало женщине так много, оно одухотворило её служение смыслом столь высоким, что никакие жертвы не казались ей слишком обременительными в чистом свете Божественной любви.

В ряде стран обращение в христианство начиналось с женщин, которые затем приводили к Истине мужчин: святая равноапостольная Нина в Грузии, королева франков Клотильда, великая княгиня Ольга на Руси, королева Гизелла в Венгрии; заслуга распространения веры на Британских островах также принадлежит преимущественно женщинам из высокородных семей, королевам и принцессам, прославленным во святых.

Замечено, что на протяжении истории женщины проявляли глубокую верность избранному идеалу: так, гонение императора Декия (Ш век), особенно жестокое и напряженное, ознаменовалось множеством отпадений от веры, даже клириков, но жены, которых мужья (из любви) насильно тащили к идольскому алтарю, сопротивлялись и вопили, считая себя жертвами чужого вероломства[29].  В XVIII веке женщины отказывались следовать за мужьями, заменившими религию идеями Просвещения; Софья Андреевна Толстая осталась в Церкви, вопреки учению отлученного супруга, в СССР жены и матери партийных функционеров нередко втайне хранили иконы, молились и крестили детей.

Во времена всех гонений наблюдалось совершенное равенство между полами, и женщины показали отнюдь не меньшую духовную силу и твердость, чем мужчины: мученические акты свидетельствуют, например, о подвиге рабыни Бландины, столь хрупкой и слабой здоровьем, что члены общины беспокоились, как бы она по немощи не отреклась от Христа, но она, претерпев удары бичей, челюсти зверей, разженную сковороду и прочие изобретательные пытки, показала себя «даже мужественнее мужей»[30].

Страдания женщин оказывались тяжкими вдвойне, физические муки усугублялись еще более страшными душевными, когда приходилось отрывать сердце от самых близких, умирать, оставляя на земле ребенка или видеть его истязания и гибель. Сохранились документальные подробности о страданиях святой Перпетуи: родители приносили к ней в тюрьму кормить грудного ребенка и при подкреплении этого мощного аргумента умоляли купить жизнь, отрекшись от Христа. Трехлетнего сына мученицы Иулитты убили на ее глазах. Святая София скончалась на свежей могиле юных дочерей-христианок: сердце не пережило зрелища их пыток и казни.

Но и без явных мук; какое героическое требовалось терпение, чтобы, следуя рекомендациям Апостола, сохранять брак с мужем, не желающим и слышать о Христе, и, день за днем в слезах и молитвах, настойчивостью и упреками, уступчивостью и любовью преодолевая традиционный семейный уклад, воспитывать детей в правилах веры и тем способствовать будущему процветанию Церкви. Блаженный Августин называл влияние матери инструментом милости Божией в своей жизни: святая Моника вышла за человека «чрезвычайной доброты и неистовой гневливости»; она никогда не противоречила, ожидая, чтобы он отбушевал и успокоился; «спокойно переносила его измены» и безошибочно действовала «услужливостью и кротостью»; «напоследок дней его» Патриций крестился. Так же горячо молилась она о сыне, чтобы и он стал христианином. «Господь одарил меня полнее, – говорила она за несколько дней до смерти, – дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье»[31].

Нонна, воспитанная в христианском благочестии, стала руководительницей и учительницей мужа, не то язычника, не то, по другой версии, приверженца секты «озаренных теистов», ипсистариан, поклонявшихся Богу под символами света и огня[32]; впоследствии он стал епископом Григорием Назианзином; их сын, архиепископ Григорий Богослов посвятил матери, скончавшейся в храме, множество стихотворений: «…иная из женщин заслуживает славу домашними трудами, другая любезностью или целомудрием, иная же делами благочестия и умерщвлением плоти, слезами, набожностью, попечительностью о бедных; а Нонна славна всем»[33].  

В семействе, воспитавшем великих братьев Василия Великого и Григория Нисского, обретались и знаменитые подвижницы, прославленные во святых: бабка святителей Макрина за исповедание Христа пострадала во время гонений; «такова же по добродетели» была их мать Емилия; сестры Макрина и Феосевия (Феозва) установили «такой порядок  жизни, такую высоту любомудрия и столь строгий образ препровождения времени как днем, так и ночью, что превосходит всякое описание»[34].

Женщины участвовали и в Крестовых походах. «Среди франков есть женщины-рыцари, фаварис, они носят кольчуги и шлемы, облачены в мужские одежды и в сражении их невозможно отличить от мужчин», – зафиксировал мусульманин-летописец, удивляясь, в духе своей религии: «они ведут себя так же, как те, кто наделен разумом», т. е. мужчины. Султан изумился, когда с поля боя принесли в качестве трофея лук погибшей франкской снайперши «в зеленом плаще»: она поразила стрелами целый агарянский отряд. Наилучшим и желанным исходом для этих воительниц была смерть в битве: плененных христианок продавали в рабство или гарем[35].

Отцы Церкви не занимались женским вопросом, они вообще, в ожидании скорого пришествия Христова, пренебрегали проблемами земного устроения, заботясь об отношениях с Богом, а не с мiром. В преддверии конца света  превосходство девства против брака, ради всецелой принадлежности Богу, казалось безусловным, соответственно очевидной казалась  и необходимость держаться подальше от противоположного пола; «вратами ада» называл женщину Тертуллиан. В начале монашества родилась поговорка «бойся женщин и епископов», которую так любят цитировать семинаристы.

Вопреки утверждению Священного Писания о сотворении человека как мужчины и женщины[36] в мистической и святоотеческой литературе, под влиянием греческой философии, оформилось мнение, что появление жены стало следствием чувственности, уже начавшегося падения: «через женщину в мир вошел грех»; его сторонники желали, кажется, оспорить волю Божию и предпочесть бесстрастное двуполо-бесполое существо Еве, олицетворяющей в их глазах обольстительную похоть, пленительную лживость и злую отраву. Последним по времени андрогинистом, последователем Я. Беме, был, очевидно,  Н.А. Бердяев, считавший жизнь пола дефектной и испорченной, а женскую природу смертельно опасной, деспотичной и лживой, ловушкой для Адама[37]. «Выступающее под разными личинами женоненавистничество хочет совершенно извергнуть женщину из мира, как создание Люцифера, дочь Лилит. Поэтому и искупление рассматривается как избавление от пола с восстановлением первоначального андрогинизма»[38]. 

У подвижников стало обязательным избегать всякого общения с женщинами: «объятия женщины подобны западне охотника»; «всякий грех от женщины»; «любое зло ничто в сравнении с женщиной»; она «орудие диавола и стезя беззакония», «скорпион, всегда готовый ужалить», «яд аспида, злоба дракона».  Иногда оно понятно, если речь идет об охранении от соблазна; но иногда попахивает даже гнушением; например, в книге бесед преподобных Варсануфия и Иоанна встречаем заповедь не вкушать пищи  с женщинами и даже не ходить в дома, где женщины участвуют в трапезе[39]; похоже на упоминаемое апостолом Павлом иудейское запрещение разделять трапезу с язычниками[40].

Ненависть к предательскому мятежу собственного тела трансформируется в болезненное отвращение к женщине. Старец Паисий Святогорец рассказывает о насельнике городской обители, в чью келью нечаянно забрела прихожанка монастырского храма: обезумевший аскет «дезинфицировал» свое жилище спиртом и огнем.  «Иногда создается впечатление, – писал известный богослов парижской школы П. Евдокимов, – что речь идет о спасении одних только мужчин, и тот, кто желает спастись, должен прежде всего спастись от женщин»[41].

Молоденький священник запросто «тыкает» старушке монахине, а когда настоятельница деликатно удивляется по этому поводу, не понимает упрека: «Дак  женщина же!»; ну да, он читал отцов-пустынников и вывел, что они сплошь считали женщину исключительно орудием сатаны, как бы не замечая пола Честнейшей херувим; Ее порой чрезмерные, до буквального смысла обожатели наверно обидятся, если намекнуть, что Она не только Дева и Мать, но и Женщина, хоть и с большой буквы.

Любят напоминать, мол, в древние монастыри женщин не допускали, как и теперь на Афон[42]. Верно, когда-то царевна Плакидия, входя в Ватопед, услышала кроткий голос: «Здесь живут монахи, зачем ты подаешь врагу повод для нападения на них...». Пречистая возбранила прекрасному полу вход на Святую Гору с целью облегчить отшельникам подвиг воздержания, оградив их от лицезрения соблазнительной женственности. 

Н.С. Лескова, изображавшего чудовищ вроде Домны Платоновны, не заподозришь в идеализации нашего пола, однако именно он разоблачил стойкий предрассудок, будто в древних житийных сказаниях женщины выставляются непременно погубительницами, вовлекающими в чувственную стихию возвышенных мужчин, помышляющих исключительно о духовном. Писатель исследовал повествования Пролога и посчитал: из тридцати пяти упоминаемых там женщин семнадцать не соблазняли мужчин, а, напротив, страдали от их насилия; четыре соблазняли, причем соблазнила только одна, и все четверо в результате полученного урока обратились от греха к чистоте и святости; девять женщин оказали благотворное влияние на мужчин и научили их обуздывать грубые страсти. В дурном виде, подытоживает Лесков, Пролог представляет всего лишь двух женщин, притом одна из них дурочка, психически больная.

Древние уставщики завели обычай противоположному полу стоять в храме по другую сторону ради человеческой немощи, чтобы не обжечься, случайно соприкоснувшись с обольстительной плотью в церковном многолюдстве; в IV веке имели место даже перегородки посреди храма. А вот прошлым летом одна весьма достойная женщина, между прочим, академик медицины, проводя отпуск в деревне, будним днем отправилась с мужем к литургии в расположенный невдалеке мужской монастырь; в просторном храме не было ни души кроме них да трех клиросных монахов, однако «некто в черном» вышел из алтаря и настойчиво шипел: «женщины слева!»; ревнители неусыпно следят за исполнением правила, подлинный смысл которого давно испарился. В сущности, многие члены Церкви, оставаясь в плену  языческих воззрений, считают женщину существом демоническим, опасным для сообщества безгрешных мужчин[43]; она ниже, она хуже, ее следует смирять и гнать; на самом же деле мужчина объективирует и осуждает в женщине собственную похоть[44].

Утверждают, что женщине по жизни отведена – кем? «служебная роль», что ее «изначальная вторичностъ и зависимость» еще более усилена после грехопадения, поскольку повинна в нем, конечно, она. О потомки Адама! Праотец по изгнании из рая не плакал ли еще и от стыда: ведь он как слепой последовал за Евой, нисколько не усомнившись и не воспротивившись, а после еще возложил вину на слабые женские плечи, заодно укорив и Создателя. «Жена согрешила, согрешил и Адам; змий прельстил обоих; не оказался один слабее, а другой крепче», – говорит святитель Григорий Богослов[45].

 Западные богословы к Еве, сбившей с пути Адама, присовокупляли еще одного врага в женском образе: рабу придверницу, служанку в доме первосвященника, простодушным вопросом «и ты не из учеников ли Этого Человека?» якобы принудившую апостола Петра к отречению. 

 Полистаем сборники современных проповедей: встретим осаживающие сравнения с Иезавелью и Иродиадой, будто не было Ирода, Иуды или там Нерона с Диоклетианом, и суровые указания молчать в Церкви[46], будто не прославила она равноапостольных, т.е. учивших, проповедовавших, жен. «Никогда не забывай что ты женщина» – тихо и внушительно останавливает возразившую жену вполне цивилизованный житель республики, всенародно почитающей святую Нину, принесшую на эту землю христианство, и царицу Тамар, при которой государство пребывало на высшей точке культурного расцвета. Общая концепция сторонников таких взглядов сводится к тому, что «женщина не имеет в себе самостоятельною бытия» (недочеловек?), так как произведена из ребра (ребро – мелочь!), притом второй, а не первой. Последнее утверждение встречает остроумный демарш: сотворение мира происходило от низшего к высшему и, стало быть, искушению от сатаны подвергся именно венец творенья.

В православных лавках даже книги, написанные женщинами или о подвижницах-женщинах, выставляются на отдельную полку. Тень, знай свое место! Знать свое место вообще-то не плохо для смирения, но в самом ли деле это всего лишь место тени, безмолвно следующей за  хозяином?

«Смиряться-то надо, – вздыхает С., – и рада бы: спряталась за мужем и нет проблем, по пословице: «за мужа завалюсь, всем насмеюсь, никого не боюсь». Помощница, помощница[47]... В чем помогать?  на диване с газетой лежать, ныть и поносить действительность с утра до ночи?». Муж ее, как многие, не нашел в капитализме достойного места, кроме исторического дивана, излюбленного российскими интеллигентами. – «Как-то взяла Евангелие и прочла с этих позиций. Ничего подобного там нету! Господь ничего такого не говорил!».

Дай мне место, Магдалина, у Христовых ног…[48]

Есть женщины, сырой земле родные.

И каждый шаг их – гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших – их призванье.

О. Мандельштам.

 

Начало самосознанию женщин положил Иисус из Назарета. Убеждения первых феминисток, как стали их называть значительно позже,  основывались на слове Божием, «обращенном в равной степени к мужчинам и женщинам и возлагающем на тех и других одну и ту же мораль и ответственность»[49]. «И душа негра, и душа женщины, облеченные в плоть, подчинены лишь одному закону Всевышнего, и чтобы толковать его, нужен не сын человеческий, но Сын Божий»[50], утверждала Маргарет Фуллер.  Пламенная Лукреция Мотт, возражая известному запрету апостола Павла, напоминала о речении апостола Петра, цитировавшего пророка Иоиля: «и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши» и «на рабов Моих и на рабынь Моих излию от Духа Моего, и будут пророчествовать» (Деян. 2, 14 – 18).

В Евангелии нет ни одного «отрицательного» женского персонажа. Никто из его авторов не запомнил ни единого слова Спасителя, обидного для нашего пола. Главное действующее Лицо в событии Рождества нашего Спасителя – Дева, Жена, Мать, от Которой Он принял плоть и кровь, Которая вскормила Его и как могла сберегала в скорбной земной юдоли. Данте в XXXIII песни «Рая» так воспевает Ее:

О Дева-Мать, дочь Сына Своего!

Смиренная, возвышена Ты более,

Чем всякое другое существо!

Ты цель конечная верховной воли;

Тобою род наш так облагорожен,

Что Сам Творец возжаждал нашей доли[51].

Таким образом, из всех живущих на земле Господь избрал Женщину, Ее выше всех превознес и одарил Своим доверием. Святитель Григорий Палама подчеркивает, что без Ее соизволения было бы невозможно Боговоплощение. Почитание Богоматери означает, в сущности, возведение на высшую степень тех добродетелей, которые традиционно считаются присущими женскому полу: самоотверженной любви, смиренной преданности Богу и беззаветного терпения. 

Сорокадневного Младенца по внушению Духа Святого встречает в храме не один Симеон Богоприимец, но и пророчица Анна. Эту симметрию подтверждают слова: «Кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь»[52]. Иисус без всяких упреков и назиданий исцеляет Симонову тещу, кровоточивую жену, скорченную страдалицу.

Пожалев мать, Он воскресил ее сына, спас от расправы несчастную, «взятую в прелюбодеянии» и простил другую грешницу, даже поставил ее в пример фарисеям, как и вдову с ее лептой, или кодрантом, имея в виду высоту и благородство души, жертвующей материальным ради духовного.

Если бы Господь хотел указать женщине именно место покорной прислужницы своего господина, то вот удобный эпизод, в доме Марфы и Марии[53]. Восточный обычай вроде бы и теперь требует от жены вовремя подавать закуску и молчать, пока джигиты общаются; но Господь, совсем наоборот, не Марию отсылает на кухню, а Марфе, занятой самым женским делом, хоть и любя и дружески, намекает на суетность, и, между прочим, не порицает догадливую Маркелу (так, по преданию, звали служанку в доме Лазаря), прервавшую Его речь восторженным возгласом: «Блаженно чрево, носившее Тебя...»[54].

И Он не возбранял женщинам, включая блудницу и кровоточивую, приближаться и даже дотрагиваться до Него, Самого Бога! Это нынешние христианки в известном физиологическом состоянии считаются неприкасаемыми, страшатся осквернить даже церковную свечу, лампадку и молитвослов: ведь перед исповедью священник громко зачитывает перечень грехов  издания Троице-Сергиевой Лавры: «дерзала в нечистоте ходити в церковь, взимати антидор и всякия святыни прикасатися».

Патриарх Сербский Павел приводит несколько авторитетных суждений на эту тему: Дионисий Александрийский, Тимофей епископ Александрийский, Иоанн Постник, Никодим Святогорец единодушны: в период месячных очищений нельзя причащаться. Правило это связано, оказывается, с тем, что в древние времена все верные, включая женщин, до запрета на Лаодикийском соборе (364), входили в алтарь и причащались со Святой Трапезы.

В ветхозаветные времена иудеи отделяли от общения женщину в период истечения крови, потому что прикосновение к ней означало культовую нечистоту[55], но у христиан иной взгляд на эти вещи: оскверняет только грех[56].

Проанализировав евангельский и канонический аспекты проблемы, Патриарх Павел делает вывод: «месячное очищение женщины не делает ее ритуально, молитвенно нечистой; эта нечистота только физическая, телесная, равно как и выделения из других органов (например насморк? – авт.). Нет препятствий, чтобы женщина во время месячного очищения, при должной осторожности и принятых гигиенических мерах, могла приходить в церковь, целовать иконы, принимать просфору и освященную воду, а также участвовать в пении. Причаститься в этом состоянии или, будучи некрещеной, креститься она бы не могла, но, находясь в болезни или при смерти, может и причаститься, и креститься»[57].

Ответы Христа на вопросы фарисеев о браке[58] также посрамляют ветхо-раввинские взгляды и обычаи, провозглашая совершенно равные требования к мужу и жене; более того, по Его слову, именно муж должен оставить отца и мать и прилепиться к жене своей[59]: ведь то, к чему прилепляются, всегда прочнее, основательнее и надежнее, чем то, что прилепляется. Конечно, Господь не сомневался в столь полезной для человечества способности женщины не только выживать, одолевая тяжелые обстоятельства, но и подобно кариатиде держать на себе готовый рухнуть мир.

 Не случайно же сказано: «предаст же брат (а не сестра) [60] брата на смерть и отец (а не мать) детей»[61]. Сколько раз Господь гневно обличал иудеев, да и самих апостолов: «род неверный и развращенный...», «косные сердцем, чтобы веровать», но женщин Он никогда не критикует, а только ободряет: «не плачь!»; «ты освобождаешься от недуга твоего»; «иди в мире и будь здорова от болезни твоей»; «Я не осуждаю тебя».

Возможно, кто-то усмотрит уничижение нашего пола в эпизоде с сирофиникиянкой[62], которую Христос испытывает, употребляя обидное сравнение: «не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Скучно разжевывать, что сия метафора касается не личности ее и не женского естества, а лишь принадлежности к языческому племени.

Не стоит мотивировать особенную Божию милость относительно слабого пола исключительно состраданием, снисходительной жалостью к немощнейшему сосуду. К. прочла впервые, даже не в Евангелии, в журнале «Работница», о дне жен-мироносиц и была потрясена; она восклицала, почему-то шепотом: «Они все разбежались! Сидели взаперти и тряслись! Апостолы! А эти... тоже поди тряслись, но пошли к Нему!».

Ну да, а перед тем стояли у Креста, и множество женщин «плакали и рыдали о Нем», а та «во  многие грехи впадшая жена», которая омывала слезами Его ноги и предварила помазать тело Его к погребению, щедро возливая дорогое миро, воспоминается в Великую Среду, разумеется, не просто так, а в противовес Иуде, предавшему Его в этот день. Но имя женщины, совершившей пророческое действие, до нас не дошло. «Имя предателя помнят, а имя верного ученика забыли, потому что это была женщина» с горечью замечает католическая исследовательница Нового завета Элизабет Шюсслер Фьоренца[63].

И по Воскресении Он «явился прежде Марии Магдалине», ей и другим мироносицам первым открыв главную истину христианства, конечно лишь потому, что представители господствующего пола страха ради иудейска оказались в тот момент далеко от Его могилы.

Ну и самая, может быть, дорогая для нас страница – в Евангелии от Иоанна, 4-я глава, встреча с самарянкой; именно ей Господь в жаркий палестинский полдень, забыв о голоде и жажде, в длительной и обстоятельной беседе открывал глубочайшую и сокровеннейшую суть веры. И она услышала и сердцем поняла, Кто перед ней. Не постигая и не достигая, конечно, как и никто другой, уровня своего Собеседника, она задала вполне осмысленные вопросы, поднимаясь, как отмечал святитель Григорий Богослов, на высоту догматов и сильно отличаясь, скажем, от тайного ученика Никодима; нетрудно сравнить: от Иоанна, глава 3, рядом. Она немедленно «оставила водонос», то есть бросив всё вышла на проповедь, свидетельствовала о Нем и обратила многих сограждан к Истине[64]. Предание дополняет, что самарянка в Крещении получила имя Фотина и, пострадав в 66 году за Христа вместе с сыновьями Виктором и Иосией, причислена к лику святых (память 20 марта/ 2 апреля).

Ученики Христа, как не случайно отмечено в Евангелии, удивились, что Он разговаривает с женщиной[65]. Конечно; еще не просвещенные Святым Духом, они погружены в культурную традицию иудаизма, запрещающего женщине, низшей по развитию, говорить среди мужчин; апостолы, как это и теперь свойственно многим, склонны держаться общепринятого древнего порядка, их настораживает всё, в чем можно заподозрить «расшатывание устоев». Но Господь свободен, Его не сковывают традиции, его чистый взор не замутняют предрассудки, он видит пред Собой личность в самой сокровенной, главной сути. Он разглядел человека в мздоимце Закхее, сомневающемся Нафанаиле, Его совсем не смутило иноверие хананеянки, аморальный быт самарянки, репутация кающейся блудницы или обвинение несчастной взятой в прелюбодеянии.

Кстати уж, последний эпизод весьма характерен для иудаистских спекуляций; «Моисей в законе повелел нам побивать таких камнями», заявляют фарисеи[66]. Однако закон Моисеев повелевает побить камнями обоих прелюбодеев, а не одну лишь женщину[67]. Двойной стандарт применяется и теперь: духовники внушают, что мужское распутство заслуживает всякого снисхождения, жене следует смотреть на него сквозь пальцы и терпеть, а женская измена абсолютно непростительна, теорию даже «научную» устрашающую ввели в обиход, под названием телегония, о так называемых «генетических инверсиях».

Ясно, что перед Богом пол совершенно безразличен: спасение обещано не мужчине или женщине, а конкретной личности; с точки зрения души пол мало существенен, как всякий биологический аспект; «Бог не ищет ни девы, ни замужней, ни инока, ни мирянина, но свободного намерения, принимая его, как самое дело, и добровольному произволению всякого человека подает благодать Святого Духа, действующего в человеке и управляющего жизнью каждого, желающего спастись», сказал Макарий Великий[68]. Женщины были полноправными членами первой христианской общины, вместе с мужами и братиями сопровождали Спасителя, вместе плакали о Нем, вместе молились, несомненно вместе преломляли хлеб[69].

Священное Писание свидетельствует, что женщины с полным самоотвержением разделяли подвиг апостольства: Из Деяний мы узнаем о Тавифе в Иоппии, о Лидии из Фиатир, о четырех дочерях Филиппа пророчествующих. В 16-й главе Послания к Римлянам упоминаются Фива, диаконисса церкви Кенхрейской, Прискилла, сотрудница апостола Павла, как и Акила, но ее имя на первом месте, Мариам, Юния, Трифена, Трифоса и Персида, мать Руфа, которую апостол называет и своей матерью, Юлия и сестра Нирея; в Послании к Филимону Апостол приветствует «сестру возлюбленную» Апфию; в Послании к Филлипийцам встречаются имена Еводии и Синтихии, «подвизавшихся в благовествовании вместе со мною», то есть совершенно ясно –  они и учили, и проповедовали.

Но христианскую свободу и новый уклад жизни апостолы внедряли осторожно, избегая революционной ломки устоявшихся традиций, в том числе семейных; остерегались соблазнить слабых в вере, для кого противоречие христианства Закону стало бы неодолимым препятствием: язычникам, как мы знаем, на первых порах предписывали всего лишь «воздерживаться от блуда, удавленины и крови»[70].

Апостол Павел, касаясь брачных отношений, ясно утверждает их взаимность, вопреки существующему правилу одностороннего подчинения жены мужу[71]. Однако ему же принадлежат известная фраза, на которой властолюбивые мужчины основывают приверженность половой иерархии. Эти слова из-за их противоречия духу Посланий, а главное, из-за несоответствия действительному положению женщин в первохристианских общинах, многие исследователи считают позднейшей интерполяцией: «жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит»[72].

Между тем закон ничего такого не говорит, если понимать под Законом Ветхий Завет; Библия карает грех, но не порочит и не унижает женщину: Сарра, Ревекка, Рахиль были не только женами-домохозяйками, Девора, Иаиль, Эсфирь, Иудифь спасали свой народ от поработителей, Руфь и Раав стали образцом величия души; «крепость и красота – одежда ее и весело смотрит она в будущее: уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее»[73]. Это книжники, в числе которых состоял и Гамалиил,  учитель апостола Павла, прибавили к заповедям Господним более шестисот повелений и воспрещений, со временем сделавшихся важнее Моисеевых заповедей. Эти самые «предания старцев», объединенные в Талмуд, порицал Христос: «вы устранили заповедь Божию преданием вашим»; «тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим»[74]. Только Талмуд считает голос женщины провокационным, соблазнительным, «подобным грязной наготе».

До середины II века, утверждает А. Гарнак, никто не запрещал учительство и миссионерство женщин; девы или вдовы не моложе сорока лет поставлялись в диакониссы и несомненно причислялись к клиру: их вводили в служение совершением хиротесии: епископ, положа руки на преклоненную голову, произносил молитву, начинающуюся словами: «божественная благодать, всегда немощная врачующи…», и возлагал на шею диаконский орарь, который перевязывался крестообразно; диаконисса причащалась сразу после диакона, затем епископ передавал ей чашу, которую она ставила на святую трапезу[75].

Но многие из женщин с возникновением гностицизма и монтанизма по неизвестным причинам, быть может как обычно храня верность духовникам, примкнули к еретикам; они, возмущался Тертуллиан, смеют учить, спорить, совершать экзорцизмы, обещать исцеление и крестить. Борьба с лжемистическими движениями побудила священноначалие запретить деятельность женщин в Церкви, кроме служения диаконисс[76]. Вселенские соборы неизменно подтверждали касающиеся их правила, но после XII века о диакониссах не слышно. Временами ведутся дискуссии о возрождении этого чина, но надо бы уточнить ради какой цели: если только выносить свечу, готовить кадило, убирать храм, прислуживать при крещении, так всё это испокон веков делают представительницы бесправного церковного большинства, никаким саном не облеченные.

Иоанн Златоуст, как известно, неустанно критиковал прихожанок за пышность нарядов, суетность и болтливость, но не похоже что считал их низшими существами; напротив, святитель приводил примеры духовного превосходства женщин и урезонивал мужей, требующих от жен рабского подчинения. «Хотя бы множество грехов сделала против тебя супруга твоя, все отпусти и прости; хотя бы ты взял ее неблагонравною, исправь ее добротою и кротостью, как и Христос – Церковь»[77]. Впрочем, того же требовал он и от жен: исправлять и терпеть своих мужей.

 «Добродетель не различается по мужскому и женскому полу, потому что христиане различаются только телами, а не духом»[78], отмечал блаженный Феодорит Киррский.

В поисках гармонии

Так мучилась! Так близко подошла

к скончанью мук! Не молвила ни слова.

А это просто возраста иного

искала неокрепшая душа.

Б. Ахмадулина.

Законы природы обойти невозможно: когда на дворе зима, надевай теплое, а то замерзнешь, так и с природой пола: ей безразлично, нравится она тебе или нет; чтобы в ней плодотворно и радостно жить, надо ее понимать, к ней приспособиться и ей соответствовать.

Мужчина устремлен к свершениям; он в каждый период жизни ставит перед собой определенную цель и на ее достижении умеет фокусировать умственные и душевные усилия. Женщина устроена иначе: для нее всего на свете важнее гармония: необходимо, чтобы разные аспекты и направления ее бытия органично сочетались, ни в коем случае не противореча друг другу, а пребывая в согласии и взаимном одобрении. Верно подметил популярный некогда писатель: «в мужчине полезное можно отделить от идеального, например, великий художник остается пошлой личностью, несмотря на высокие стремления в своих произведениях; а женщина с прозаическими чувствами, лишенная гармонии, не может быть опорой мужчины, воспитывать ребенка, освящать и облагораживать семью; она не выполняет своего предназначения»[79].

Г., заботясь о богатой оправе к бриллианту своей красоты, вышла за человека из весьма обеспеченной семьи, хотя нравился ей нищий студент; Н. хотела выращивать розы, но по настоянию родителей стала медсестрой; С. прекрасно рисовала, но предпочла надежный кусок хлеба и пошла в юристы; они поступали рассудительно, но выбранное благоразумное не совпало с желанным, результат – хроническое внутреннее истощение, которое не компенсирует никакой материальный достаток.

Женская душа мучается в поисках твердого основания, жаждет красоты и поэзии, ее больно ранят грязь и жестокость окружающего мира; привыкнуть к этой боли значило бы согласиться с закономерностью хаоса; но святая мышца, сердце, упрямо свидетельствует о необходимости и даже неизбежности гармонии.

 «О чем ты мечтаешь?» – «О счастье!» – отвечает Д.; коренастая, полная, она одета словно на смех, по моде, подчеркивающей изъяны ее нестандартной фигуры: всё в обтяжку, из-под топа свисает голый в жировых складках живот, из-под короткой юбки колоннами выступают толстые бедра; на голове кошма выбеленных волос, глаза густо обведены черным, багровый рот, длиннющие с зеленым блеском ногти, словом, карикатура. Как выясняется, счастьем она считает непрерывный праздник: чтоб музыка, весело, красиво, автомобили, наряды, поклонники, чтоб было всё, чего захочется, чтоб везло в любви.

Подобные представления типичны. Елена Г.: «Чем я становилась старше, тем дороже одежду я хотела носить, хотела фирменный парфюм, а мама мне не позволяла, она покупала куртку за две тысячи, а я хотела за четыре»… Елена О.: «Хотела, чтоб у меня была волшебная палочка, чтоб с ее помощью я могла сделать всё, хотела жить счастливо и благополучно»… Наталья Р.: «Мечтала стать принцессой, жить в красивом замке, иметь белую лошадь, любить принца»… Валентина Т.: «Мечтала быть врачом, играть на пианино, водить машину, иметь мужа и троих детей»… Светлана П.: «Хотела быть актрисой»… Юлия П.: «Мечтала стать актрисой, до сих пор мечтаю. Мечтала выступить в Большом театре. Мне нравилось курить, выпивать»… Людмила С.: «Мечтала быть артисткой»… Надежда К.: «Мечтала стать врачом, ходить в белом халате, спасать людей». Ирина Н.: «Мечтала, как и все красивые девочки, стать знаменитой актрисой».

Приведенные изречения взяты из анкет, заполненных обитательницами женской зоны, т.е. девушками, осужденными за грабеж, разбой, убийство[80].

Как видим, их понятия о жизни не имеют ничего общего с реальностью; они думают, что счастье тождественно богатству и исполнению любых желаний, хотя всем известно, как нередко звезды на пике славы упорно разрушают себя спиртным и наркотиками, а миллионерши без всяких заметных причин во цвете сил прибегают к самоубийству. Девушки не учитывают, что творческая профессия, как и обеспеченное существование, зарабатывается годами и муками учения, напряжения сил, жестокого самоограничения; только так достигнутое обретает вес, а жизнь цену.

Общество через средства массовой информации, главным образом телевидение, навязывает такие эталоны моды, красоты, успешности, востребованности, которым вряд ли кто способен соответствовать в действительности. Следуя по наивности этим меркам, девочки либо тянутся за экранными образцами, любой ценой стремясь приблизиться к хотя бы отдаленному внешнему подобию, либо, воспринимая себя нищими, некрасивыми, обойденными, мстят равнодушному миру за свою ничтожность и бессилие, сбиваются с пути, попадают в дурное окружение, становятся жертвами чужого влияния, обмана, принуждения.

И падение происходит большей частью по той же наивности, за компанию, из любопытства: «испытала шок во время преступления, ничего не понимала»…  «даже за полчаса до преступления если бы кто-то сказал, что я сяду, никогда бы не восприняла всерьез»… «в момент совершения у меня было какое-то необъяснимое состояние, не могла поверить, что это сделала я»… «старалась не думать о плохом и думала, что всё обойдется»… «мне было на тот момент всё равно, я вообще не понимала, что со мной, мне кажется что это не я, а кто-то другой»… «в момент преступления чувствовала азарт, мне не понятный; посещали мысли, что наказание за это будет, но я их отгоняла»… «мое легкомыслие затмевало разум»… «мне просто было интересно, как это делают другие люди»… «в тринадцать лет начала пить водку; была как марионетка и флюгер, мною управляли и пользовались»… «когда находишься в опьянении, хочешь, чтоб все считали тебя взрослой, делаешь глупые поступки и не думаешь о последствиях»[81]. Они совершили тяжкие, жестокие, циничные преступления, из которых самое бескровное – сбыт наркотиков.

Психологи, исследуя в школах Санкт-Петербурга нравственные ориентиры старшеклассников, обнаружили: с одной стороны, большинство тянется к хорошему и стихийно предпочитает христианские ценности. Но мало кто получает в детстве правильные установки; покинув школу, подростки, при весьма расплывчатых убеждениях, скорей всего пойдут по той дорожке, на какую толкнут условия жизни, и станут поступать не по долгу и совести, а по выгоде и грубым инстинктам.

Самым слабым местом в опросе оказались отношения между полами: запутанные дети, как правило, не понимают, какая польза от ограничений  в интимных отношениях. Характерно, что приверженцы легкости жаждут свободы во всем, например, считают возможным и даже «иногда полезным» нарушение супружеской верности, допускают аборты и суицид. Наоборот, сторонники добрачной девственной чистоты не одобряют измену, прерывание беременности и самоубийство[82]. 

Юности свойственно отвергать нравоучения и предупреждения; боимся опоздать на праздник, отстать, не успеть, поддаемся минутному соблазну, а в не столь отдаленном будущем обнаруживаем, что сели не в тот поезд, поспешив выбрать любовь, профессию, мужа, судьбу. С поезда спрыгивать страшно, поэтому остается помахать ручкой своим идеалам, мечтаниям, надеждам и согласиться коптить небо в чужой коже, во вражеском стане, жить по лжи, таясь, скрываясь и постепенно продвигаясь через неуверенность и  зажатость к бесчувствию, пустоте и омертвению.

С., например, с детства имела целью выбраться из родного захолустья в столицу, поэтому старалась в школе, долбила английский, после института устроилась в туристскую фирму, объехала все заграницы, купила квартиру в Москве, недавно открыла собственную контору по продаже путевок. Но завидовать не стоит: работая без выходных, она так и не научилась пользоваться плодами усердных трудов; после сорока ее личная жизнь состоит из коротких «случайных» связей, корпоративных девичников и одиноких вечеров с телевизором; детей, по-видимому, уже не будет, стала попивать, жаловаться на здоровье и больше не вспоминает отроческую любовь, покинутую в маленьком уютном райцентре.

«Я совершенно не знаю, что со всем этим делать», – с ожесточением констатирует измученная, издерганная Т., подразумевая ребенка и мужа; они вполне обеспечены, родители подарили к свадьбе хорошую квартиру, одевают-обувают, заваливают продуктами, оплачивают няню. Но вместо ожидаемого благоденствия в доме сплошной ад: Т. ежедневно с криком и слезами выясняет отношения с мужем, набрасывается на малыша, страдающего «эмоциональными отклонениями» и аллергией на всё кроме кислой капусты; «не то, не то», – растерянно приговаривает она, а когда семейному кораблю угрожает окончательное крушение, ложится отдыхать в клинику неврозов.

Бог дал нам особенное, обостренное чутье, которое не зависит от происхождения, образования и  материального положения; интуиция, весьма развитая у представительниц прекрасного пола, не позволит забыться до конца; если гармония нарушена, внутренний голос ропщет, вопит, рыдает в отчаянии. С. и Т. поторопились с выбором; С. руководствовалась будто бы здравым деловым расчетом, а Т., совсем еще не готовая к браку и материнству, страшилась миновать общепринятый рубеж брачного возраста и упустить удачную партию; обе, находясь во власти навязанных норм и заблуждений, пренебрегли предостережениями сердца и внутри образовался опасный для души сбой, разлад, кавардак.

С горечью приходится признать: даже воспитание в религиозной, христианской семье далеко не всегда защищает от растлевающего влияния в школе, институте, в молодежной компании; тут прав был товарищ Ленин: жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Что уж говорить о девицах из категории легкомысленных: путая счастье с удовольствием, влечение с любовью, они без оглядки пускаются в приключения, расплачиваясь за «сто часов счастья» абортами, болезнями, ранним старением тела и катастрофическим опустошением души.

В крайностях прорывается тоска по смыслу бытия: алкоголь, наркотики, пляска на острие ножа, скоротечные романы, истерики – обычный способ сбежать от кошмара не своей жизни туда, где позволяется топать ножкой, кричать, бить посуду, проливать реки слез, словом, протестовать, нарушая правила. Велик риск заиграться, подобно Эдит Пиаф, Мэрилин Монро, Джуди Гарланд, Нике Турбиной и довести саморазрушение до необратимой точки и преждевременной трагической кончины.

Отклонения типа невроза определяются медициной как нежелание соответствовать требованиям окружающей среды, иными словами, как способ избежать проблем и вызываемых ими неудобств. По мнению К. Г. Юнга, невротик  это человек без amor fati, любви к судьбе, т. е. осознанного стремления к исполнению жизненного предназначения; правда, с помощью невроза, иронически замечал он, многого можно достигнуть: безнаказанно тиранить близких, принимать благородный ужас любящих родителей, тревогу озабоченных врачей, наслаждаться потоками сострадания; окружающим невроз обходится дорого.

  Чуть ли не в каждой из нас гнездится эдакая то ли истеричка, то ли артистка: отчаянная бравада, закусывание удил, сжигание мостов:  ну и пусть, прочь от меня, я сама! А внутренний человечек забился в угол и дрожит от страха и невысказанной боли. Раньше били по щекам, теперь дают лекарства, которые выключают тревожную кнопку, заглушают эмоции и мысли, сигнализирующие о тупике; с таблетками удобно избегается опасный поворот, кризис. Между тем кризис – это счастливый шанс, дар небес, Божья встряска с целью отрезвить, привести в чувство, повернуть лицом к живой жизни.

Чудеса случаются не так уж редко. Не обязательно запылает куст, расступится море или прогремит голос из облака; кризис счастливо разрешится катарсисом, если понять, что гармония, как и красота, любовь, мир, радость приходят только из одного Источника. Воздушные замки обрушиваются не без пользы; горестное ощущение абсолютной погибели знаменует наступление величайшей в жизни минуты, когда Господь протягивает Свою спасающую руку, когда из пучины греха в муках хочет родиться новый человек, который вскоре поймет: есть вещи много важнее и дороже всякого мыслимого земного счастья.

Интуиция: опасный дар

 

Иль перст зиждительный всему дает значенье?..

Иль все окрестное есть притча и сравненье,

Прообраз нашего житья?

Иль это таинство созвучий сокровенных

В мир посвящения, в час сумерк вдохновенных

Чутьем души постигла я?..

Евдокия Ростопчина.

Хананеянку напрасно хвалят за терпение. Разумеется, она слышала унизительные слова и отказы, но вряд ли придавала им значение; ведь и сердце свое она слышала, а оно чуяло совсем другое, и она знала: Господь здесь и Он поможет. Мироносицы никак не похожи на бесстрашных героинь, рискующих жизнью за прогрессивные идеи; факты говорили им то же, что и апостолам: совершилось самое страшное, Учитель умер на Кресте, значит, всё кончено. Но сердце повелевало приготовить ароматы и хоть и мертвому послужить Ему чем можно, при чем тут факты.

Так всегда: обладающие землею[83] руководствуются земным реализмом: пока не увижу, не поверю[84]; рассудок противится неочевидному, не доказанному, а интуиция не нуждается в аргументах, она действует как неизъяснимое знание, всплывающее из глубин памяти; святые отцы называли веру  видением. «Потеряла женщина драхму и разыскивала ее со светильником[85]; если бы она не помнила о  ней, она бы не нашла ее. И откуда бы она знала,  найдя ее, что это та самая драхма, если бы она ее  не помнила?[86]».

Под влиянием греческого богословия, тесно связанного с языческой философией, европейское мышление привыкло слишком много значения придавать уму и логике, отметая всё «бессловесное», бессознательное, инстинктивное. Однако в той же Древней Греции весьма ценились пифии и сивиллы; греки не сомневались, что женщина способна воспринять и понять нечто, не доступное мужскому мудрованию. В самом деле: Кальпурния умоляла Юлия Цезаря остаться дома, предчувствуя покушение на императора; мадам Ленорман предостерегала Наполеона от похода «на Север», пророчествуя гибель солдат в снегах, позорное отступление и свержение с трона; эрцгерцогиня Софи, пережив неизъяснимый ужас от явления «черных птиц», просила Франца-Фердинанда отменить поездку в Сараево; быть может, история пошла бы иным путем, прислушайся «великие» к голосам женщин, но со времен заклятия Кассандры женским предвидениям значения не придают, оценивая их разве что задним числом, как прорицания многими поминаемой Ванги.

Женский интеллект, сколько стоит белый свет, ценить не принято. В XVII веке имела хождение гравюра, на которой женщина изображена без головы, зато с прялкой, символом предназначенной ей роли: пряхами были мифологические Пенелопа, Ариадна, Арахна, парки; словом, «для женщин мудрости природа не имела»[87] (П. Ронсар).

Но никто никогда не оспаривал превосходства восприимчивого женского сердца. Между тем сердце неизменно признается средоточием всего главного в человеке. Египетские иероглифы изображали мысль в форме сердца. Индуистские мистики в сердце помещали дух человека, его истинное Я. Священное Писание и святые отцы единодушно видят в нем скрижаль, на которой Бог незримо пишет заповеди Своего закона[88], храмину, в которую вселяется Его любовь[89], орган, в котором рождается вера[90]. Библия приписывает сердцу все функции сознания: мышление, решение воли, ощущение, проявление любви, движение совести; сердце является центром жизни физической, душевной и духовной; оно есть центр во всех смыслах[91]. В сердце, говорит преподобный Исаак Сирин, находится устройство для душевного зрения.

 Некоторые священники и богословы приходят к выводу, что поскольку в женщине преобладает сердце, в религиозном отношении именно она и есть сильный пол. Она, и не имея еще сознательной веры, чувствует невыразимое, воспринимает влияние иной реальности, веяние вечности, не подчиненной законам, логике и здравому смыслу. Мужественность воинственна, направлена на овладение, приобретение, т.е. на достижение самодостаточности, в то время как непоследовательная женственность, лишенная надежды осуществить свои идеалы по эту сторону мира, открыта для Бога и всего ожидает от Его любви и благодати[92].

Е.Л. рассказывала, как в детстве однажды проснулась от леденящей мысли о смерти. С годами забылись подробности; помню только, говорила она, что к рассвету той долгой ночи я точно знала... ну не то что не умру, а быть не перестану... и этого хватило на много лет, чтоб не отчаяться, то есть не усомниться в целесообразности бытия с его неразрешимыми вопросами. Она же решительно утверждала: атеиста я знала, одного, атеистки – ни одной.

Но... изумительно тонкий инструмент, женское сердце схоже  с чувствительным радиоприемником: ловит всё подряд,  и хорошее, и дурное, а в особенности влечется к загадочному, неизведанному, необъяснимому. Как раз этой способностью воспользовался сатана в начале земной истории, желая погубить Божие создание; и всегда в тех же целях он играет на тех же струнах, обещая особенные духовные познания, а дочери Евы всё так же тянутся к запретному плоду: Аэндорская колдунья, мадам Крюденер, Блаватская, Елена Рерих, Джуна…

В XII столетии пророчицы Элизабет из Шонау и Хильдегард из Бингена утверждали, что Бог, разгневанный ленью мужчин, призвал их на служение, чтобы исправить мир; в XVIII веке Мэри Гэри возвещала начало тысячелетнего царства Христова и эру социальной справедливости; надо заметить, в те времена проповедничество, подкрепленное прорицаниями, весьма ценилось: иного способа прославиться, завоевав право голоса и авторитет, для женщин, можно сказать, не существовало[93].

      Джоанна Сауткотт, «мудрая женщина из Девоншира», опознала в себе «жену, облеченную в солнце» из Апокалипсиса, Божию избранницу, которой суждено сокрушить сатану и освободить женщин от вины Евы. Простая служанка, она стяжала необычайную популярность, предсказав войну между Британией и Францией, неурожаи в середине 1790-х годов, ирландское восстание и морские мятежи, но в старости посягнула на кощунственные аналогии и умерла в бесславии[94]. 

Мистическая одаренность далеко завела православную Анну Шмидт (1851 – 1905), уверовавшую, что  философ В.С. Соловьев есть одно из земных воплощений Христа. Во времена инквизиции на десять женщин, осужденных за колдовство, приходился только один мужчина: подозрения основывались на любопытстве, впечатлительности и доверчивости женщин[95].

Даже в древней сплошь христианской Руси имели хождение «ложные», в сущности языческие, книги, в которых изъяснялось, что можно и чего нельзя творить в определенные дни года, от стрижки волос до зачатия ребенка; именовались эти трактаты «Лунник», «Громовник», «О злых днях», и о «Чихире звезде, како стоит»; лунные календари в моде и сейчас.

Война, террор, голод не располагают к мистическим шалостям, а наше сравнительно благополучное время просто кишит гадалками и прорицательницами: «ведьма Лада: помогу вам как женщина женщине»; «матушка Татьяна: сильнейшая любовная магия»; «ясновидящая Голди: переход в другие пространства». В моде «привороты», «отвороты», «снятие порчи», «проклятия», магия, эзотерика, гороскопы, фен-шуй, Норбеков, виртуальные гадания, сонники, программы для очистки ауры, красные чакры, исправление кармы… короче, «записывайтесь на получение волшебных подарков!». Не удивительно, что общение на этих сайтах, отличающихся поразительно примитивным, даже по нашим временам, уровнем «религиозных» представлений, имеет следствием душевные сдвиги; к примеру, одна из жаждущих просветления требует разъяснений по поводу того, что после манипуляций, рекомендованных колдуньей, ее «накрыл депрессняк»[96].

Если наше мышление далеко от Бога, оно банально ищет защиты в оберегах, амулетах, акульем зубе, «курином боге», кроличьей лапке, понуждает во избежание неприятностей исполнять бессмысленные ритуалы: стучать по дереву, плевать через плечо, скрещивать пальцы, произносить заклинания. Вероятно, через тот же интернет ищущие успеха и благополучия находят страшные секты с завлекательными названиями типа «Путь к Радости», где поступают в полное распоряжение «учителя»; применяя гипноз и психотропные препараты, полуграмотные вожди лишают их воли и всякого разумения, принуждают забыть о близких, делают тупыми покорными рабынями.

Вечная женская страсть к тайнам, из которой растет религиозная отзывчивость, таит в себе катастрофическую опасность ошибиться и подчиниться враждебным силам. Вот совсем недавняя история, поражающая особенно дикой неуместностью: Л., жительница города Моршанска, совсем недавно православная, рассылала письма по приходам и монастырям, собирая на экипировку ребят к учебному году; вдруг увлеклась экстрасенсорикой, возомнила себя «великой друидессой» в каком-то перевоплощении и всерьез заявила, что поклоняется теперь, изволите ли видеть, богине Кали; всё бы ничего, но потянуло ее в деревню, ближе к природе, туда она, подав на развод, увезла четверых из пяти  детей, оторвав от школы.

Интуиция нынче в большой моде; ученые, писатели и гуру призывают наивных людей доверяться внутреннему знанию как самому надежному советчику; выпускается море книжек на эту тему: «Тренинг интуиции», «Интуитивный целитель», «Интуитивное сердце», «Интуитивный разум», «Интуитивный подход к обучению», «Интуитивный менеджер», «Практическая интуиция» и т.п.[97].    Обилие научных доводов настолько убеждает некоторых в превосходстве безошибочного женского инстинкта, что они теряют всякую меру и осторожность; принцесса Диана, давая интервью, заявила, что не слушает ничьих советов и доверяет единственно «внутреннему голосу», который никогда ее не подводил; в тот же день она погибла в автокатастрофе.

Так что хваленая женская интуиция имеет ценность не сама по себе, а только в качестве стимула в устремлении к Богу Истине,  необходимого подспорья на пути к вере: мы же не мужчины, чтобы годами рассуждать и анализировать, а уж потом делать выводы;  будто можно обратиться ко Христу под напором логических доказательств!

Одна бывшая дама поведала, как она тридцать лет назад обрела веру. «Сидели за столом, умники, интеллигенты, диссиденты, спорили, как всегда, о судьбах русского народа, задели и религию, и один ляпнул, что, мол, Христос не пример по части мужества: просил пощады и плакал в Гефсиманском саду. Не знаю, что со мной сделалось, разрыдалась, встала и ушла, а на другой день крестилась».

На первый взгляд, очень по-женски: сострадание, слезки, эскапада, вызов, уход; великодушнее ж примкнуть не к победителям, а к осужденным. Да только возвышенные чувства редко претворяются в решительный поступок, чреватый изменением биографии. Христу ведь многие воздают должное как Человеку, бывает, и язычники, и иудеи, и мусульмане, как Его не любить! но восхищение не обязательно приводит куда надо. А бывшая дама пришла куда надо, в Церковь; вероятно, застольный эпизод просто стал последней каплей.

 

 

Часть II.

К обретению смысла

…восхить меня в ту высь,

Откуда открывается паденье.

Владислав Ходасевич.

Д. сравнивает свое первое посещение храма с возвратом в родной дом: ей всё казалось знакомым, родным, невесть почему забытым, а теперь радостно вспоминаемым. Но, грустно добавляет она, еще целых три года в церковь почти не ходила; не то чтоб колебалась, а как-то не получалось, хотя уже поняла: христианская жизнь интересней и увлекательней любых приключений, притом поиск и риск никогда не венчается удовлетворением от достижения намеченной цели, поэтому скука абсолютно исключается.

Женщине вера необходима как воздух. Мужчина может существовать в рамках умственных категорий, а женщине только вера может дать незыблемую твердость души, охранить от цинизма, пошлой «теории относительности» добра и зла; только в Церкви она совершенствуется, возращая чистоту, благородство побуждений, только в Церкви в трудные минуты жизни она обретает высший смысл страданий и никогда не пожалеет об «удовольствиях», покинутых ради Истины.

Медлим по ряду причин; во-первых, мы привыкли торопиться и топать ножкой, если что не по-нашему, а Господь не имеет обыкновения потакать капризам.

Во-вторых, совсем же некогда! Ведь что удивительно: если ребенок температурит, если подруге плохо, если сломался дверной замок, если заболел зуб – время всегда найдется, в любом количестве. А если умирает душа, непременно наваливается тысяча избыточных мелочей и заслоняет единственно важное и целесообразное.

 В-третьих, Православие, как известно, «трудная вера»: требует всего, а взамен, в отличие от сект, сулящих примкнувшим к ним немедленное «духовное просветление» плюс материальное обогащение и всяческую удачу, не обещает ничего, во всяком случае ничего такого, от чего лично мне с сей минуты навеки станет светло и прекрасно.

А самое главное препятствие – вольное, неподотчетное, разнузданное существование, которого, все понимают, церковная дисциплина не допускает. Ученые спорили, крестилась ли Марция, известная куртизанка, наложница императора Коммода (П век). Она, утверждают, любила Бога, отказалась от язычества, делала добрые дела, сочувствовала и покровительствовала римским христианам, способствовала ослаблению гонений, но продолжала порочную жизнь и, похоже, так и не успела принести покаяние[98].

Уговорить себя несложно: мол, Бог «не в бревнах, а в ребрах», то есть в душе; некоторые и молятся своему послушному карманному богу,  но остаются с идолом, и все закручивается как прежде. Кто из нас миллион раз не намеревался с понедельника непременно заняться самосовершенствованием, на час раньше вставать, учить языки, соблюдать диету, делать по утрам зарядку, сдерживать инстинкты, творить добро; и кто миллион раз не убеждался, что вытащить собственную особу за волосы из болота доступно лишь Мюнхгаузену.

Иным свойственно видеть причины своей слабости и неудачливости только вовне, объяснять тесноту душевного плена происками темных сил: сглазом, иголками, рассыпанными у порога, проклятием, насланным от нехорошего человека, и лихорадочно искать «сильного» священника, юродивого, старца, «бабушку», любого, кто «снимет порчу» и наладит несчастную нашу жизнь. Ничего подобного не случается никогда, и чем раньше избавиться от вредных иллюзий, тем лучше.

В Церковь! Только она обещает утешение измученной душе, только Христу по плечу наше спасение, а совершает Он его в Таинствах церковных, т. е. таинственно, невидимо, но весьма ощутимо. Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец. В Церковь! Не оглядываясь «на красные башни родного Содома[99]», сразу и навсегда!

Поначалу служба очень трудна, что объясняется прежде всего  непривычкой, но также и активными усилиями врага нашего спасения, выталкивающего  нас  из враждебного ему места. «Ой, казалось, с меня кожу живьем сдирают, – вспоминает Г., – ну, думаю, сегодня уж ладно, как-нибудь вытерплю, коли пришла, а больше сюда ни ногой. Потом, церковнославянский; спрашиваю священника: почему непонятно-то, перевести бы! А он устало отвечает: неужели ради Бога не одолеть церковнославянский? И правда ведь, слух начал улавливать какие-то повторы, ритм какой-то, уже интереснее. Часослов конспектировала и следила по тетрадке...».

А главное, конечно, понимать смысл. В нашем языке отразилось, увы, распространенное, так сказать, народное представление, будто «молиться» означает всего-навсего почаще осенять себя крестным знамением и кланяться, а службу надо «отстоять», ну еще записки подать, за здравие-за упокой, свечки поставить за упокой-за здравие.

Нашей эмоциональной природе свойственно сводить присутствие в храме к приятным ощущениям и сладостным переживаниям, возбуждаемым приятным пением и торжественными церемониями. Но богослужение, в особенности литургия, есть нечто гораздо большее, это встреча с Истиной, исповедание Боговоплощения и общение с Господом Иисусом Христом, восполняющим Своею благодатью наше присное несовершенство и подающим силы жить соответственно Его заповедям.

Молиться в храме означает прежде всего внимательно слушать, что читают и поют. Но как бы далеко от идеала мы ни пребывали: читают невнятно, поют и того хуже, болит голова, слипаются глаза, нужно добыть до конца, не уходить; в крайнем случае можно вообразить, что терпишь маленькое мученичество. Постепенно откроется дивная красота, высочайшая премудрость, неописуемая роскошь нашего богослужения, незримо воспитывающего (от «питать», кормить) и душу, и сердце, и ум.

Не стоит ожидать ангелов с неба, которые сделают всё за нас и на ручках понесут к райскому блаженству. Процесс перерождения долог и болезнен, впереди серьезная работа, новая жизнь, основанная на самодисциплине и честности. Православные любят подписывать к своему имени буквы р. Б.,  раба Божия; но сие именование подобно высокому  титулу, его надо заслужить, надо дорасти до абсолютного доверия Творцу, до такой веры, которая, как говорили святые, не поколеблется даже если небеса упадут на землю.

Придется преодолеть великое множество препятствий; если свести их воедино, получится одно, ну пусть два: страх за тело и лень. Когда приходится выбирать, мы ищем дорожки полегче, не желая рисковать покоем, сытостью, комфортом. Вот М. в тяжелую минуту, после смерти мамы, бросилась в храм, молилась, постилась, исповедовалась; но однажды случайно увидела того, кто ей нравился, с другой, и вера кончилась: обиделась на Бога, не защитившего ее на самом, по ее мнению, главном фронте.

Обычное дело: доброе приемлем, неудача же становится поводом к Его отрицанию. Избитый метод атеистов: обвинять Бога в том, что страдают невинные, болеют и умирают дети. Но в таком случае, согласно элементарной логике, следовало бы непрестанно благодарить Его, что остальные дети, большинство, здоровы и благополучны. Быть может, ветхая натура просто ищет предлог возвратиться; двух месяцев хождения в церковь М. хватило для осознания суровой перспективы: придется разрушить шаблон сиюминутного, бездумного бытия, с серой, но обжитой повседневностью, отвязанными друзьями, прикольными вечеринками, приятными привычками, словом, сломать не очень-то веселую, но свою, устоявшуюся жизнь.

Нам нравится крутиться как белка в колесе, мы легко привыкаем к чему угодно, терпим однообразие быта, приспосабливаемся к рабству, но в глубине души каждая женщина ощущает тревогу, тоскует по чему-то, чему не знает названия, плачет, иногда подумывает о самоубийстве, но на самом-то деле хочет вырваться, выйти из круга повседневности и почувствовать себя живой. Тянет в храм, она заходит туда по пути в магазин, ставит свечки, слышит зов иного мира, но… ведь столько неотложных дел, хлопот полон рот, работа, дом; потребности души откладываются на потом, оттесняются на задворки.

Вот почему много званых, но мало избранных: Господь зовет всех, но внимают Его зову не многие: не желают, по выражению преподобного Макария Великого, «приневоливать и нудить себя». В., например, «почти всё» понимает, и согласна с христианством «почти во всём», только в Церкви нельзя курить, тем более «травку», через день напиваться, носить брюки, флиртовать направо и налево и продолжать незаконное сожительство.

О. рассказывала, как потерпела фиаско, пытаясь обратить бывшую любимую учительницу; «нет, – сказала та напрямик, – у меня нет сил начинать с нуля»; она ощутила понятную тревогу: встреча с Богом действительно серьезное испытание, за ней последует неизбежность ревизовать весь жизненный опыт, пересмотреть все занятые и укрепленные позиции. К сорока годам эта женщина кое-чего достигла: основательных знаний, стабильности в мировоззрении, ясности во взглядах на литературу, которую преподает, уважения сотрудников; легко ли признать выстраданные убеждения ошибкой и перечеркнуть многолетние труды,  вероятно, всё потерять, а что найти? Только Христа?

Не только. Путь к Нему – единственный путь, на котором мы можем найти себя. В борьбе с собственной апатией, боязливостью, косностью мы, медленно и постепенно, но выбираемся из позорного беспорядка всех наших дел, научаемся смотреть правде в глаза и обретаем душевное здоровье, то есть способность адекватно воспринимать и оценивать реальность[100]. Рождается новое ко всему отношение; ты идешь в церковь, надеясь за свои свечки выторговать принца на белом «мерседесе», и вдруг тебя зацепило: уловил невод Господень[101]; ты остаешься, пробуешь молиться, и вот уже не ждешь, не хочешь ни принца, ни «мерседеса», это неинтересно, потому что начинаешь догадываться о местонахождении таинственного сокровища[102]  и решаешься рискнуть всем ради бесценной жемчужины[103].

Впрочем, присутствие в церковной ограде еще не означает православия. М. охотно посещает храм, где, по ее словам, «очищается»: «и верится, и плачется, и так легко, легко», цитирует она с воодушевлением. Романтическая взвинченность настораживает; действительно, однажды М. разговорилась и потрясла терминологией, более чем странной для православной прихожанки: аура, аккумуляция, биоэнергетика, эпоха Водолея и даже Космический Разум. Еще она поделилась интимными подробностями биографии, щеголяя немыслимой для Церкви раскованностью: «Я по гороскопу Телец, собственница и ревнива... всегда ухожу первая, длить отношения некрасиво, если нет доверия»...

Возражения ничуть не поколебали ее уверенности: даруемая Православием свобода допускает любую широту взглядов, а что до внебрачных связей, то «Христос простил именно ту грешницу, которая возлюбила много!». Между прочим, касательно евангельского эпизода у М. немало союзниц, не постигающих, что много значит сильно, а возлюбила она – Христа.

В.В. Розанов сто лет назад констатировал: в современном мире Христос имеет дело отнюдь не с «естественными» рыбаками; теперь Ему, чтобы пронизать чью-нибудь душу, нужно преодолеть громадную толщу мусора: гимназию, университет, казенную службу, танцишки, флиртишки, знакомых, друзей, книги, Бюхнера, Лермонтова... Человек третьего тысячелетия вычеркнет, пожалуй, Бюхнера с университетом, а то и с Лермонтовым, но придется включить многое другое, к примеру, жирный слой всякой всячины из TV и интернета, которая стократно перевесит розановский список. Не говоря уж о потоках грязи, изливаемой с экранов, мы прилежно воспитывали в себе окамененное нечувствие, когда изо дня в день с интересом наблюдали, как мучают, терзают, убивают, и при этом пили чай; мы незаметно приучились пренебрегать нравственными критериями, когда любовались остроумным аферистом, обаятельной проституткой, сентиментальным бандитом. «Аще видел еси татя, текл ecи с ним, и с прелюбодеем участие твое полагал ecи».

Жить духовно – значит жить ответственно, напряженно, на пределе сил; постепенно нарождается доверие Богу, и оно освобождает от суетливости, поспешности и надрывности, принося душе настоящий, плодотворный покой; это стоит любых усилий. Когда знаменитую певицу Елену Образцову спрашивают о причинах ее спокойного достоинства и оптимизма, она отвечает: «Господу всё известно. Зачем тревожиться?».

Выжми себя покаянием

Пора наконец приняться

За свое захламленное жизнью сердце.

Олеся Николаева.

 

Всякий замечал абсолютное большинство женщин в наших храмах. Однако сопоставляя по календарю число святых обоего пола, обнаруживаем соотношение примерно 1:8; мужчин в восемь раз больше! Этот вопиющий факт может в какой-то степени объясняться определенной позицией священноначалия, епископов, мужчин, ведь именно они принимают решение о канонизации, но будем смотреть не на чужие, а на свои недостатки и согласимся,  что, получая от Бога веру, величайший из даров, мы, не умея правильно им распорядиться, сворачиваем куда-то не туда. Возможно, ошибка как раз в том, что нам не приходит в голову осознать нехитрую вещь: женский образ бытия существенно отличается от мужского, и, следовательно, женский путь к спасению также в чем-то иной и чреват свойственными только нашему полу заблуждениями и грехами.

Коль скоро сердце загорелось желанием идти к Отцу, необходимо извергнуть вон мусор и грязь, все эти свинские рожки, питавшие нас на стране далече. Но как! Они же съедены и переварены, они у нас в крови, они неотделимы от нашей бесценной неповторимой личности! Элизу из пьесы Б. Шоу «Пигмалион», более известной в интерпретации популярного мюзикла «Моя прекрасная леди», научили грамотно вести беседу о погоде, и она блистала стерильной речью, пока разговор не коснулся знакомой темы; тут, получив сигнал, мгновенно включилась подкорка и утонченная леди заговорила на родном кокни, жаргоне лондонских предместий, посильно переложенном на русский: «А я смекаю, кто шляпку спер, тот и тетку укокошил!».

Так и мы; с ходу усваиваем христианские термины: «искушение», «брань», «помыслы», но слова к Богу не приближают; на самом деле Ему нет места в толчее культурных ценностей, которыми мы напичканы до отказа. При просеивании их сквозь тонкое сито евангельских заповедей возникает справедливое опасение: останется ли после хоть что-нибудь? И правда, отложив романы, отключив компьютер и телевизор, жалуемся на пустоту, маразм и отупение. Что ж! Самым плодотворным будет зафиксировать открытие: вот она, бедная моя душа: слепая, глухая, бессловесная дурында;  зато подлинная, натуральная, без фальшивых цветастых наполнителей.

Евангелие начинается с призыва к покаянию: нет другого средства для исцеления души. С греческого «покаяние», метанойя, переводится  как перемена мыслей; первая часть слова, «мета», означает «над», а «нойя» от «нус», по-гречески «ум» – получается «возвышение ума», вернее, хочется сказать, «обретение ума»; несомненно Евангелие обозначает этим словом радикальное изменение всего мировосприятия, а вслед за тем всего человека, когда он обращается к Богу, желая восстановить связь с источником милосердия и благодати. Легко ли изменить свой ум, можно судить по опыту тех, кто лечился от алкоголизма или наркомании: главная проблема, оказывается, не столько в физиологической зависимости, сколько в стереотипе мышления, в той схеме, которая впечатана в мозг и программирует наши цели, желания и поступки.

С покаяния начинается истинная жизнь. Что такое покаяние? Известно, человек всегда руководствуется какими-то нравственными критериями; порой он испытывает угрызения совести, муки стыда, склонность к самобичеванию, но при всем том не считает себя плохим, потому что сравнивает себя с соседями, сослуживцами, родственниками; глядя на себя их глазами, он успокаивается и кажется себе не хуже, а то и лучше многих. Покаяние диктует оценить себя с позиций Евангелия, стать перед очами Христа. Вот тогда открывается внутри глухая бездна, кладезь пороков, вместилище зла; просто окружающие не видят и не знают сути, как ее видит и знает Господь.

Первый шаг к исцелению от любого недуга – осознание болезни и желание избавиться от нее. Пока пациент верит, что с ним все нормально, а в его жизненных затруднениях и несчастьях виноваты другие, даже всесильный Бог не может его изменить, уважая личную свободу. Вот почему лечение начинается с исповеди; дело в том, что утаивание неблаговидных поступков, а также враждебных и грязных мыслей угнетающе действует не только на сознание, но отравляет и тело, вызывая болезни. Не зря столько развелось психоаналитиков: даже обычная беседа, даже с попутчиком в поезде, помогает, если человек откровенен, поскольку проливается свет на темные закоулки души, заросшие смердящей ядовитой грязью. В исповеди же кающемуся грешнику помогает Сам Бог, Которому почему-то нужно, чтоб  мы переродились, изменились, стали близкими Ему; Он прощает грехи и дает силы всё начать заново.

Для Него совершенно не важно, какому именно священнику приносится исповедь, не стоит искать для этой цели маститых старцев, добрых батюшек, духовных отцов, непременно проявляющих понимание, симпатию и нежную заботу. И не нужно требовать немедленного ответа на все вопросы: что делать, как жить, сколько есть, где отдыхать летом и за кого выходить замуж; универсальных рецептов нет и не может быть, потому что у Бога каждый человек уникален; не слышно, чтоб на Небо восходили стройные ряды послушных и правильных Его рабов.

Многие отождествляют покаяние с исповедью и ожидают немедленных результатов: я перечислила все свои грехи, почему же они меня не оставляют? Другие путают покаяние с раскаянием: осуждают свое неправильное поведение, бурно сожалеют о прошлом, приговаривая: «нас не учили», «мы не знали», и тоже остаются без плода, потому что врачевание души невозможно, пока вина за ее язвы возлагается на родителей, школу, власти, правительство, соседей, на всех кроме себя. 

Вспомним героиню «Унесенных ветром», знаменитого романа Маргарет Митчелл, который все мы, некоторые тайком от самих себя, прочитали, романа, бичующего женские пороки столь же безжалостно, сколь и безошибочно: рука автора, ведь женская, не знает пощады. Скарлетт, воспитанная матерью-христианкой в правильных понятиях долга, кротости и жертвенной доброты, признает эти высокие идеалы, но оставляет их «на старость», желая прежде насладиться всеми прелестями жизни; постепенно слепой эгоизм и необузданное тщеславие все более порабощают ее живую, щедро одаренную горячую душу, уделом которой становится ранняя усталость, нравственное опустошение и боль одиночества, заглушаемая алкоголем.

«Я подумаю об этом завтра» – неплохая порой формула, может удержать от крайностей отчаяния, но ведь и завтра ничто само собой не исправится, ибо наказание наше растет из нашего же сердца; и честная писательница ставит точку, не видя способов умиротворить героиню в хэппи-энде. А честная читательница, вздохнув над горькой судьбой обаятельной, несмотря ни на что, американки, примерит на себя ее страсти, извлечет уроки женской логики и порадуется, что в Православии есть покаяние.

Предстоит лечение небезболезненное и весьма длительное, о чем повествуют притчи о Царстве Небесном[104]; Господь сравнивает процесс его возрастания внутри нас с ростом горчичного дерева из крохотного зернышка, почти из ничего[105]: оно может достигнуть, как в Палестине, высоты до четырех метров и принесет плоды, но понадобятся годы и годы. Или образ закваски: вскиснуть, перебродить предстоит трем мерам муки; много это или мало? В Толковой Библии под редакцией Лопухина объясняется: еврейская мера (сата, эфа) вмещала 432 яйца! Один священник утверждал: чтобы всё переквасилось, монаху нужно двадцать лет; не монаху, наверное, больше; безошибочным будет считать: вся оставшаяся жизнь.

Нескончаемая битва! Ее технология четко представлена в Житии преподобной Марии Египетской; жестокий пустыннический подвиг сегодня, конечно, неповторим, но в чем-то и мы, такие слабые и ничтожные, можем подражать великой Марии. Вспомним: семнадцать лет, соразмерно семнадцати годам самозабвенного разгула плоти, преподобная сгорала в огне сладострастных ощущений, мучилась от воспоминаний о былых наслаждениях, корчилась от стыда и отчаяния, теряя надежду вырваться из порочного круга. Но каждый раз, когда угнездившаяся внутри гадина поднимала одну из множества своих мерзких голов, подвижница ополчалась на нее, падая ниц, к ногам Христовым, и всем существом исповедуя совершенное бессилие, нищету и наготу душевную[106], плакала и умоляла Бога о помощи, и Он посылал утешение. Его милость, Его благодать становились ее оружием, но победа принадлежит ей по праву: ведь это она страдала и боролась.

Выжми себя покаянием, формулирует святой Ефрем Сирин. Возникает грубоватая ассоциация: стираешь белье, на вид будто не такое уж грязное; полощешь, выкручиваешь, стекает липкая, мыльная жижа; опять полощешь, опять выкручиваешь, и опять вода скользкая, мутная... удастся ли когда-нибудь досуха выжать из себя гниль и сырость, чтобы осталась ничем не разбавленная самая суть.

Покаяние есть завет, договор с Богом об исправлении жизни, говорил преподобный Иоанн Лествичник. Решаясь идти за Христом, заключаем с Ним союз, соглашение: Он вытаскивает нас из болота, но и мы обязаны карабкаться изо всех сил или хотя бы не упираться, то есть не искать в себе достоинств, не придумывать оправданий, не прикрывать безобразие страстей благовидными названиями, одним словом, не выдавать вонючую помойку за цветущий сад. «Братцы! За что купили, за то и продавайте», –  призывал старец Леонид Оптинский.

Надо настроиться на долгую дорогу, не надеясь скоро достигнуть совершенства; чтение религиозных книг, подвиги утруждения тела, полнощные моления не слишком ускорят духовный рост, а главное не заменят опыта; только с опытом устанавливаются понятия о духовной жизни и мы постепенно понимаем: цель не в том, чтоб стать паинькой, милой и приятной для окружающих, или найти покой, вверившись чьей-то воле, или перевоспитаться до полной утраты собственного я. 

Придется себя связать. «Если ничего не чувствую, зачем оставаться в церкви? Зачем тупо соблюдать правила?», раздражается К. после упрека, что ни одной службы не дотерпела до конца. Устав необходим, он сортирует и упорядочивает жизненные впечатления и открывает перспективу; например, величайшее христианское торжество, праздник Воскресения, Пасху неотвратимо предваряет строгий Великий пост; таково же в общем правило каждой отдельной жизни: «подвизайтесь, совершая всякий труд с радостью, не ослабевая и не расслабляясь в небрежении; дар благодати отмеряется трудами приемлющих его[107].

Не стоит удивляться своим падениям, хотя прошел уже целый месяц или целый год пребывания в Церкви. Одна бывшая дама сразу по крещении бросила курить, а спустя сколько-то времени с горя закурила вновь и пришла в отчаяние. Родственник-христианин успокоил ее: это очень хорошо, иначе ты бы думала, что уже святая. Падениям надлежит быти: наши гнусные порывы, подлые инстинкты, мерзкие привычки пусть выползут наружу, иначе же не узнать, какие внутрь нас гнездятся гады. Кто возжигает огонь (веры), терпит сперва от дыма (страстей), говорила преподобная Синклитикия.

Где сокровище ваше…

А то – в себя, словно в глухой колодец

Гляжу, покуда глаз не изнемог,

И встречно смотрит изнутри уродец –

Раденьем тщетным изнуренный мозг.

Б. Ахмадулина.

«Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись, –  учил апостол Павел. – Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[108]. У святых отцов находим созвучные рассуждения; святитель Василий Великий указывает: «Жена, как и муж, тоже имеет привилегию быть сотворенной по образу Божию. Их две природы одинаково почтены, они равны в добродетелях, равны в награде и подобны в осуждении»[109]. Ему вторит Григорий Богослов: «Один Творец мужа и жены, одна персть, оба они – один образ; один для них закон, одна смерть, одно воскресение»[110].

Поэтому женщины не вправе претендовать на льготы, связанные с немощной природой пола, «изнеживаться и ссылаться на то, что слишком слабы для подвигов добродетели и жизни благочестивой»[111]. В Лавсаике, где 25 из 132 глав посвящены женам, приводятся бесценные примеры не только возвышенного, небесного образа жизни, но и поучительные ошибки и заблуждения, главная из которых –подвижничество напоказ, ради суетной славы, которой ищет растленная воля, а не  не по духовному расположению и не по любви к Богу»[112]. 

Очень просто: где сокровище ваше, там будет и сердце ваше; всё зависит единственно от степени приближения ко Христу. Если вера в Него не займет главное место в сердце, разуме и попечениях, если будет только обычаем, придатком к повседневности, инстанцией в выпрашивании житейских благ, ничего доброго не получится, разве что выработается своеобразный тип поведения, именуемый «бабьим благочестием»; вполне ведь возможно в себялюбивом стремлении отличиться исполнять правила, с чувством глубокого удовлетворения от своей праведности вычитывать трогательные акафисты, наслаждаясь собственной религиозностью умиляться и плакать в храме, и при всем том совершенно не вспоминать о Христе.

Проштудировав пятую главу Евангелия от Матфея и приступив к соблюдению изложенных в ней заповедей, мы при честном подходе очень скоро понимаем: сие непосильно. Но неужели Господь, ведающий всё, в том числе и нашу слабость, дал нам неисполнимые заповеди? Нет, Он не станет навязывать Своему созданию нечто чуждое и мучительное; Его заповеди вполне годятся для человеческой природы, какой Он ее сотворил, но вот падшему естеству они кажутся невыносимым бременем.

Бежать, бежать от Египта… Египет  это образ привычного нам, те представления, чувства и заблуждения, в которых мы заматерели, закоснели, живя без Бога. Израильтяне тосковали по мясу в котлах, восставали на Иегову, бранили Моисея: сытое рабство казалось предпочтительней пустыни: ведь жила в них одна только плоть, агрессивная и беспощадная.

...Несколько дней ходила с температурой, пока не случился обморок; скорая, больница, градусник зашкаливает, бред и галлюцинации: какие-то черные, мохнатые, невыразимо страшные твари раздирают грудь, вижу свои легкие в лохмотьях и понимаю, что добираются уже до сердца, тогда конец, и кричу: «Господи! Ведь умираю!».

И тут сверху, с неба простираются белые прозрачные руки, задергивают, стягивают ткани, плоть мою, преграждая вход этим страшным, а сердце забирают и уносят ввысь. Мне хорошо, боль прошла, я наслаждаюсь покоем и плачу в полузабытьи... Через сколько-то времени вижу опять прекрасные руки и мое сердце в них, маленькое, сморщенное, серое, как баранья печенка из холодильника... и так брезгливо бросают его мне, и слышу: «Богу не нужно твое ледяное сердце!».

Имя Вера словно само свидетельствует о незаурядной мистической одаренности рассказчицы, сподобившейся удивительного видения. Ей в одночасье открылось то, до чего другие дозревают годами: не обстоятельства, не эпоха, не погода, не друзья, не враги – виной всему этот мерзлый комок, от которого «исходят злые помыслы»[113]; он не оживет, пока мы глядим на себя с полными сострадательных слез глазами и втайне надеемся, как героиня известного романа, что явится некто и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!».

Любая из нас поведает с тихой грустью, что с детства терпела от непонимания и равнодушия, родители не ценили, друзья предавали, подруги платили злом за добро, сослуживцы возводили клевету – волшебное слово, мигом  аннулирующее любую критику в наш адрес. «Знал бы ты, сколь я перЕжила!»,    возражала пожилая прихожанка священнику, призывавшему ее открывать свои грехи; приятно считать себя невинной жертвой, а порицание решительно отвергать как незаслуженную кару.

Почему иные, даже церковные, предпочитают священнику психоаналитика? Потому что психоаналитик непременно успокоит: он утопит грехи в  научной терминологии, сведет к «общей проблеме», наследственности, детским обидам, всё-то объяснит, избавит от угрызений совести, страха наказания и даже не намекнет на «слепоту от неприязни к осознанию внутренних конфликтов», о которой они из опыта пишут в своих книжках.

Бездну времени убивают женщины на бесплодные, бесполезные жалобы, словно надеются получить индульгенцию за свои злоключения. Да, мы не выбирали родителей, соцпроисхождение, генетику, среду; да, мы не можем принудить окружающий мир к любви и состраданию; да, мы сами не знаем чего хотим и привычны больше к плохому. Но в наших силах припасть к Богу, источнику всякой радости, и Он вернет нам загубленную жизнь с избытком[114] – но не иллюзии, не игрушки, не миражи. 

Г. при первом же знакомстве огорошивает признанием: «десять лет в рабстве у цыган была!»; ее расспрашивают, ужасаются, возмущаются; при дальнейшем общении обнаруживается: к ворожее она попала не под гипнозом, а из любопытства, по собственной воле осталась в качестве гадалкиной «ассистентки», соблазнившись сытым, беструдным, ленивым существованием, да и теперь, похоже, не столько жалеет о потерянных годах, сколько хвастается экзотическим приключением.

Кухарка, увольняемая из религиозной организации за воровство, патетически восклицала: «Христа тоже гнали!»; самая грубая корысть способна до поры до времени странно уживаться с высочайшим идеалом; но когда-нибудь, если не придет осознание, грех постепенно столкнет к цинизму, убьет всё живое в душе, и женщина превратится в автомат: разговаривает, зарабатывает, наряжается, варит обед, но не ощущает ни веселья, ни печали, ни даже тоски от тусклого прозябания.

Прихожанка на исповеди заливается слезами, а грех называет пустячный, всего-навсего грубым словом обидела сотрудницу; умный духовник наводящими вопросами вытягивает, что семью она развалила, с неверующими детьми не общается, внуков знать не хочет и притом уверена в своей правоте и христианской правильности.

Зато милая весёлая Е., сумевшая и семью сохранить, и детей довести до Церкви, всегда сокрушалась: «Одни ошибки! Погляжу назад: чего только не наворочено, и всё  моими собственными руками!». И стишок на эту тему читала, забылся теперь.

Привыкая жить с Богом, мы постепенно приобретаем опыт доверия и отдаем себя в Его волю, как в руки умелого скульптора, отсекающего от уродливой глыбы всё лишнее, чтобы засиял скрытый под пластами мертвого камня образ Божий, в котором и содержится сущность человека, неповторимая драгоценная пред Ним личность. А «пока мы лиц не обрели», нам свойственно сочинять себя по какому-то, не обязательно даже высокому, но чем-то привлекательному образцу, состряпанному из романов и фильмов, и эту карикатуру выдавать за свою неповторимую душу, и внушать ложный образ всем подряд, в том числе и духовнику на исповеди.

Теперь, когда крайности позади, Д. признается, что сначала «из уважения к батюшке» не открывала свои грехи; что-то, конечно, рассказывала, но с большей или меньшей тонкостью сваливала вину на объективные обстоятельства и на кого придется. Но однажды батюшка заявил в проповеди, что ему ближе и дороже те прихожане, чье покаяние глубоко и чистосердечно; тогда Д. принялась наговаривать на себя до полного уничтожения.

А всего-то и нужно: «У меня нет мужа». Ведь могла бы сказать та самарянка: на охоте, мол, или коз пасет, в конце концов даже не очень и солгала бы, имела же кого-то. Но сказала правду, не формальную, а настоящую, выражающую суть отношений: сожитель не был ее мужем. И, несмотря на вопиющее нарушение благочестия, удостоилась великой милости от Христа. Он ведь всё знает, поэтому не ждет от нас успехов с победным рапортом о том, сколько грехов побеждено и сколько еще осталось победить, чтобы получить льготную путевку в царство небесное.

Один английский писатель остроумно заметил, что кроме смертных грехов существуют и смертные добродетели; ангельский фасад нередко скрывает прямо противоположные установки и побуждения. К примеру, М. любому бросается помогать, участливо расспрашивает о проблемах, рекомендует какие-то чудодейственные лекарства; она расцветает, когда просят деньги взаймы, и сама предлагает, ею восхищаются, благодарят, но все без исключения чувствуют, что ее милосердие по тщеславию.

Н. никому не возражает, конфликтов старательно избегает, если рикошетом заденут ее персону, сильно краснеет, но молчит; всегда вежлива, предупредительна, но всем ясно, что это терпение холодно и горделиво. О. замучила домашних патологической чистоплотностью, П. выставляет напоказ свое целомудрие; за спокойным достоинством проступают порой грандиозные притязания, как, может не вполне справедливо, но ярко выразился  поэт Б. Слуцкий об одной чрезвычайно знаменитой старухе:

В ее каморке оседала лесть

Как пепел после долгого пожара...

Вселенная (… )

Была сырьем, рудой для пьедестала.

Покаяние предполагает внимательную жизнь: нужно следить за своими поступками, чтобы не только зафиксировать грех, но и покопаться в нем, с целью обнаружения его корня, истоков и связей с другими падениями. Мы по природе склонны вычеркивать из памяти, аки не бывшее,  все неприятное, грязное, дурное, неудобное для самолюбия, и в воображении виртуозно трансформировать угодливость в смирение, мстительное торжество в чувство справедливости, а злобу в праведный гнев. Вспоминается Т., которая ликовала когда ее присная соперница сломала ногу: «Бог за меня ее наказал!», и Ю., которая «всех любила», но каждый раз, когда уходя с клироса искала сумку, платок, ручку, подозревала, иногда и вслух: «украли!», и Л., которая при обсуждении не то церковных обновленцев,  не то, наоборот, диомидовцев, мечтательно молвила: «убить бы их всех!».

Существуют симптомы, указующие на внутреннее неблагополучие; скажем, продолжительная депрессия свидетельствует о скрываемой под разными личинами скуке, неудовлетворенности, пустоте, а под всем этим – непомерные претензии. Замечено: женщины, страдающие тяжкими физическими увечьями, иногда врожденными, не позволяют себе кукситься и унывать, наоборот, удивляют бодростью духа и силой характера. В повести С. Дурылина «Сударь кот» суровой строгости матушки Иринеи, которая, находясь «в искушении», тщетой разумела все утешения видимого мира, противопоставлена счастливая улыбка молодой женщины-калеки, радующейся весне, травам и цветам: «у Бога ни суеты, ни тщеты нет», отвечает она унылой монахине. Одна старица предлагает тоскующим девицам, вечно недовольным плаксам, каждый вечер на листке бумаги записывать поводы благодарить Бога за прошедший день. Пробуждение, наступающее с осознанием душевного омертвения, мучительно, но когда-нибудь надо же проснуться, перестать притворяться и начать жить.

Самарянка обрадовала Господа искренностью. Но мы предпочитаем «приличия», тщательно пряча, даже от себя, мириады мелких пакостей  из-за их кажущегося нам уродства, неблаговидности, несообразности измышленному идеалу, и тем самым загоняя их поглубже внутрь, где они продолжают гнить и отравлять нас, причем и физически. Известно, что болезни желудка свидетельствуют о неудовлетворенных амбициях, а ком в горле о беспринципности: «глотаем» всё, избегая конфликта; ревматизм и артроз от ропотливости нрава, вызывающей перенапряжение мускулов, а сердце болит от преизбытка обиды, злости, раздражения, и так далее; кому интересно, может почитать специальные книги, их пруд пруди. Легче признаться в убийстве (аборте), потому что есть лазейка оправдаться неблагоприятными материальными и прочими обстоятельствами, чем в зависти, лживости и кокетстве, которые невозможно мотивировать «объективной необходимостью».

Стыдно раскрыть старые как мир компрометирующие нас тайны; кто покается в предательстве, к которому так склонен наш пол: вот А., прикрываясь неодолимой правдивостью, пересказывает начальнице что говорят о ней за чаем; В. хвалится осведомленностью о мыслях и чувствах дочери: нашла тайник, куда девочка прячет дневник, и регулярно его инспектирует; м. К. сообщает священнику на исповеди критические отзывы о нем игумении; кто считает грехом злостное любопытство, сугубо женскую болезненную жажду совать нос в чужие дела; Е., к примеру, страшно обиделась, когда сотрудница беззлобно заметила ей: «небось не уснешь, пока всё не выведаешь»; кто расскажет на исповеди  о предосудительном интересе к мужу подруги: «ничего же не было», оправдывается М. Кто повинится в испепеляющей ревности, порождающей ненависть, ярость, изощренную мстительность.

Память человечества сохранила эпизоды совершенно однотипных вероломных преступлений, совершенных представительницами прекрасного пола: царица Коринфа Антея воспылала страстью к Беллерофонту, а когда юноша отверг ее притязания, оклеветала его перед мужем. Федра, жена Тесея, воспылала страстью к пасынку Ипполиту, а когда  юноша отверг ее притязания, оклеветала его перед мужем. Жена Потифара воспылала страстью к Иосифу, а когда…(см. выше). Дело, очевидно, не в страсти, она мгновенно по неудавшемся соблазнении оборачивается отвращением, а в специфике женского самолюбия, которое не прощает пренебрежения и особенно отвержения высказанных чувств. Рекорд, очевидно, принадлежит Медее, убившей собственных детей ради мести их отцу, изменнику Язону.

Стыдно признаваться в грязном воображении, трусости, интриганстве, жестокости. Но именно стыд и оказывается самым целительным средством, если только мы не наловчимся преодолевать его, уговаривая себя перед исповедью: «все так делают... я не грешнее других». Необходимо принять это горькое питье, эту чашу позора, в которой не видно дна. Лицемеря и скрывая симптомы, мы препятствуем Врачу в лечении нашей души; болезнь тогда развивается во всё более усложненной лжи, обессиливающей личность: фальшивое Я непрочно, неустойчиво, и в конце концов не тронутая покаянием природа мстит безумием, унынием, отчаянием, вплоть до сумасшествия и попыток суицида.

И пожалуйста не говорите, что наказывает Бог! Возможно, и Ева после грехопадения нашла миллион оправданий: например, зачем это Он понавешал тут красивых плодов, которые нельзя есть, почему дал мне безвольного мужа, который позволил себя уговорить, и, наконец, совсем уж безотказное, все дочери Евы усмиряют им разбушевавшуюся совесть: такой уж Он меня создал!

О православных ведьмах

К тому ж они так непорочны,

Так величавы, так умны,

Так благочестия полны,

Так осмотрительны, так точны,

Так неприступны для мужчин,

Что вид их уж рождает сплин.

А.С. Пушкин.

Заметьте: все протестные акции в виде голодовок на пороге церкви, крестных ходов, хождений с плакатами, чего бы они ни касались: открытия храма, ИНН, безнравственного фильма по телевизору, в защиту епископа Диомида – исполняются «матушками», как принято именовать прихожанок. Любопытный феномен: новообращенные, в особенности женщины, отличаются чрезвычайной активностью и даже агрессивностью.

Возвращаясь из Крыма, Н. оказалась в купе с обаятельной девушкой, студенткой; обе мгновенно прониклись взаимной симпатией, сообразили совместный ужин. Н. перекрестилась перед едой... и вдруг милая курносая мордашка неприязненно вытянулась: «Вы верующая?!

Дело объяснилось: ее старшая сестра несколько лет назад крестилась.

«Религия делает людей черствыми, – жарко уверяла девчушка,  – вообще лишает их человеческого облика! Сидит целый день, закупорившись в душной комнате,  и нависает над нами со своим молитвенником, как паук... Слезами исходила по Сербии, голодала из-за какого-то храма, ездит к многодетным, всем бросается помогать... Но я всё время знаю, чувствую как постоянный упрек: сама она всех несчастней! спит на досках, лишила себя любимого театра, само собой, кино и телевизора, не ест мяса, молока, яиц; прямо чувствую: душа её иссохла от обиды на весь мир за то что он не такой, как надо ей и ее Богу, ну и мы виноваты, мы тоже не такие! У-у, эти похоронные вздохи на меня глядя, молчание, полное порицания, хлопанье дверью, если включаем музыку; дышим только когда ее нет, хоть бы в монастырь что ли ушла. Ненавижу! Ой, не её, а то, что сделало её пугалом для всех!»...

Мрачное мировоззрение, грустно признать, совсем не редкость для нынешних православных. Вера становится тяжким бременем, поводом к самоистязанию, сплошным запретом: нельзя почитать «светскую» книгу, поужинать в ресторане, посмотреть зловредный телевизор. Часто жесткий аскетизм руководствуется подсознательным вполне языческим страхом: за всё надо платить, радость непременно обернется несчастьем, боженька накажет. Подросток устал за уроками, хочет погулять, а мама назидает: «в Евангелии не сказано, что нам положено отдыхать». Дочка просит красивое платье, а мама покупает нечто серо-бурое: «нам не пристало выделяться». Малышка тянется к мороженому, а папа: «нельзя, незачем гортанобесие развивать!».

А «церковные бабки»! Чистая публика неизменно предъявляет их как безотказный аргумент, мотивируя свое пребывание вне Церкви. Этот контингент хорошо известен; в прежние времена, когда храмов было мало, они преодолевали тесноту с помощью иголочки: тык направо, тык налево,  и все расступаются, освобождая ей законное намоленное место. А уж «хозяйки», то есть церковницы, те, которые в штате!

«Смотрю я, Катя, – заглядывает она за киот, а Катя уже бледнеет, – не любишь ты Матерь Божию!». Это она пыль где-то там нашла, а Катя вся съеживается, но ничего, потом отыграется на Зине. Они, не отдавая в том себе отчета, прекрасно знают, чего хотят и к чему стремятся, но на языке неизменно благочестивая патока: «спаси Господи», «мир вашему дому», «ангела за трапезой», «оставайтесь с Богом»; на простой вопрос «придешь ли завтра» закатят глаза: «как Господь управит». 

Ревностны они, всё «исполняют», по тыще поклонов кладут, все молебны отстоят, все акафисты знают и какому святому о чем молиться: от головы  Иван-Крестителю, от покражи Иван-Воину, от зубов  Антипе, а уж земелька с Матренушкиной могилки от всего помогает, и если соседям или сослуживцам на столы по чуть подсыпать, они болеть начнут и от тебя отстанут.

В одном чеховском рассказе умирающий в степи казак просит у проезжих, супругов, возвращающихся с пасхальной службы, кусочек кулича, но жена отказывает, потому что «грех свяченую паску кромсать». А в повести Марко Вовчка помещица по обету неугасимую свечу пред иконами жгла,  а если она гасла по недосмотру дворовой девчонки, приставленной караулить огонь, последнюю нещадно пороли, потому как препятствует барыниной набожности.

Каждый осудит такое «христианство», и нельзя вроде не осудить. Однако погодим бросать камни, подумаем сначала, отчего подобное смещение приключается; не общая ли тут наша беда. Душа взыскует горнего, а дольнее ополчается, имея союзником мою же плоть и кровь, и неодолим соблазн примирить одно с другим, укоротить необъятное, вырвать из него доступные собственной нищете частности и в «исполнении» их находить искомое удовлетворение.

Трепеща и робея в преддверии мантийного пострига, инокиня И. неутешно плакала, не находя в себе ничего достойного Отчих объятий, а старушка монахиня Л. уговаривала: «Ну чё ты, чё ты? ничё страшного: правило читать один час занимает, а на службу-то всяко приходится ходить».

В одной деревне храм, по словам жителей, «три девки спасли»: когда в тридцать восьмом приехали взрывать, они легли под стены и душераздирающими голосами вопили-причитали, готовые, после ареста и исчезновения всего причта, к тому, что и с ними вместе взорвут, не постесняются. Кричали очень громко, напугали нквдэшников? Или Господь увидел, что храм действительно нужен им – и сохранил? В 1993 году одна из них была еще жива: сидела на лавочке, в новой плюшевой жакетке, насупленная, всех мимоходящих провожала мрачным подозрительным взглядом; священник ругал ее: «Нюрка! Ты ж дочерей совсем заела!». Но Господь-то… не забыл же?

Рассказывала В. Е.: в те еще годы молилась она однажды на Страстной в битком набитом храме, вдруг падает в ноги зеркальце и разбивается на мелкие дребезги, а стоящая рядом «хозяйка» шипит ей в ухо: «Собирай! твоё ведь!»; она, В.Е., еще выглядела дамой. Что делать, собрала и осколочки в карман сложила. А через полгода на улице бросается к ней та «хозяйка»: «Прости Христа ради! оговорила я тебя: моё зеркальце-то было».

Обе прослезились. В. Е. получила урок и вывела формулу: самый плохой верующий лучше самого хорошего неверующего. Но и после того она натерпелась всякого. «Рожу-то умой, что, с накрашенными губами ко кресту пойдешь?!». А она не красилась давно уж. «Глянь, на каблуках пришла, как поклоны-то ложить будешь?!». Надев же умеренной длины юбку, чулки «в резинку» и полуботинки, услышала вслед: «Ну артистка!».

Она, конечно, кипела, но, перебурлив, пеняла себе, что в сути-то они правы, а насчет хамства ей один сельский батюшка враз объяснил: «Их грех не твоя забота, а что грубо, так видать ты иначе не поймешь».

Интеллигенцию, хлынувшую в Церковь по окончании коммунизма, сильно возмущают такие вещи: они образованные, продвинутые, они в курсе: Бог есть любовь и, следовательно, молящиеся Ему обязаны испытывать к пришельцам исключительно ласку и эту, как её, терпимость. Осуждая «обрядовую веру», «уставное благочестие» и бестолковых теток, замотанных в немодные платки, они провозглашают необходимость поголовной катехизации, будто христианству можно научить на курсах.

Бабки что ж! Они на Страшном суде неграмотность свою предъявят, их ханжество означает, как давно заметил Константин Леонтьев, только лишь истовую, до мелочности, преданность внешним символам церковного культа и вовсе не содержит притворства, т. е. лицемерия; а как оправдаться прочитавшим сорок тысяч книжек, изучавшим теологию, практикующим агапы, но отнюдь не изжившим ярость и ненависть к инакомыслящим? Как выкрутятся объехавшие всех старцев и побывавшие при всех святынях  с одной-единственной, смутно сознаваемой, но тщательно маскируемой установкой: и душу спасти, и креста не нести; креста, который состоит отнюдь не в пролитии крови, а всего-навсего в терпении того, что противоречит нашей пламенной любви к себе? На какие утонченные извороты и подделки мы не пускаемся, втискивая христианство в узкие, зато свои собственные рамки личного и тем уже приятного бытия!

Несомненно, существует и цветет ядовитым цветком феномен специфически женского лукавства. Мужчина, быть может, не всегда может распознать грех, готов утаить его, умолчать о нем  на исповеди, но он совершенно не способен виртуозно выворачивать факты наизнанку, мастерски вуалировать и оправдывать собственные вопиющие пороки: А., многократно уличенная в лени, объясняла свое неучастие в приходских трудах и заботах … преимуществом Марии перед Марфой, а В., по той же лени на горе родителям бросившая институт, утверждалась на изречении апостола: «знание надмевает». олчит на исповедиомен специально женского лукавства. обостряет чувства и мыслинее, каждому, к

К. ночью при свече, всё как у больших, с упоением читала акафисты, утром конечно не встать, позвонила на работу, сказалась больной, ее мигрени широко известны; выспавшись, вышла подышать воздухом, прошлась по магазинам; и совесть молчит.

Н. Постом пришла в мирские гости,  весь вечер в центре внимания: «ой, что ты, я ничего этого не ем... ну может быть, картошечки... если в микроволновке... ой, что ты, без масла, просто испечь, без масла!».

«А. И. такая хорошая!» – восторгается М.; «Неужели? Дай Бог, чтоб ты не ошибалась» – мгновенно реагирует О., заводя глазки вверх, на небеса, испуская вздох такой тяжелый, словно А. И. человека убила и скрывает.

Т., замечая малейшее неодобрение, немедленно дает отпор, но с нежной, беззащитной  такой улыбкой: «Дорогая, молитесь Иоанну Богослову, и он смягчит ваше сердце!».

Е. выступает в роли кого-то вроде старухи Хлестовой из «Горя от ума»: сходу режет в глаза правду-матку, все обходят ее за километр, а она уверяет, что страдает за прямоту, а не за обыкновенное вульгарное хамство.

Помнится фраза героини в пьесе Сартра: ты подл, как баба! Как не признать её правоту: только женщина умеет беспощадно и хладнокровно словом ранить насмерть. Подростком Л. гостила в семье подруги своей матери, и эта подруга, вероятно, предвидя в ней угрозу для всегда подозреваемого мужа, однажды при гостях, разглядывая фотографии, небрежно обратилась к ней: «И папа у тебя красивый, и мама; ты-то в кого ж?». Л. комплексовала несколько лет; угловатая, зажатая, с выражением угрюмой обреченности перед миром, враждебным к уродам, она и впрямь росла уродом; со временем отец деликатными маневрами вывел ее из амплуа дурнушки, но она никогда не забыла давний приговор, до старости болезненно пеклась о своей внешности и жадно ловила комплименты.

Слово мощное оружие и часто в этом качестве и применяется. К. рассказывала о соседке в старой московской коммуналке: все боялись её как огня, потому что при зарождении скандала она наносила превентивный удар по самому больному и сокровенному, используя секреты, выведанные в периоды перемирий, так тепло изображаемые в сентиментальных советских телефильмах.

Ну а в монастыре; когда перед праздником все сбиваются с ног на общей работе, С. незаметно удаляется, а появляется к обеду и на вопрос, где была, потупляет взор и еле слышно, будто против воли, шепчет: «я молилась...» обидчики, если найдутся, пошутят, осудят, тут она мгновенно заливается слезами, всхлипывая: «никто меня не понимает, никто!»; понять, как известно,  значит простить, то есть принять, оправдать и не возражать, что бы она ни вытворяла. Продолжением может стать демонстративный  побег под лестницу или на чердак, собирание чемодана, тут уж все в тревоге, обидчики просят прощения и слышат в ответ: «оставьте меня в покое!»; в итоге С. победила и надолго избавлена от порицаний.

Е. на откровении помыслов игумении умеет со слезами восхититься ее мудростью, а затем пожаловаться на непосильность назначенного послушания и добиться облегчения; или как бы невзначай признаться в душевной брани на мать В. за то, что та осудила матушку. Благообразная и богобоязненная ведьма куда страшнее традиционной, старой и беззубой, в ступе, с метлой.

Еще и еще можно приводить примеры изощренного лицемерия, или, по-церковному, лукавства «женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины»[115]. Кровь стынет в жилах, когда читаешь эти обличения апостола. Не я ли, Господи?

Едва переступив порог церкви, мы уже удивляемся, какие кругом грешники, и бесстрашно обличаем их с намерением немедленно обратить и спасти. Одна особа из начинающих пришла навестить старого больного профессора и с порога возмутилась: «Как вы можете в среду бутерброды с сыром есть! Вы же скоро умрете и пойдете прямо в ад!». Что он подумает о христианах, ведь они, это решительно всем известно, должны всегда проявлять доброту и сострадательность. Так и попадаем в категорию тех, о ком в Евангелии говорится: из-за вас хулится имя Божие у язычников.

 

В рай можно войти только с другими

Душа чему-то противостоит –

безверью ли, тоске иль вырожденью,

но ей, как одинокому растенью,

в чужую тень склониться предстоит.

Олег Чухонцев.

М. крестилась в конце января, и вскоре наступил Великий пост.

«Тошно было, враг сильно нападал»...– «Каким образом нападал?» – «Известно каким, помыслами: сущий, мол, мрак  это христианство, и без него люди живут. Тогда Господь меня и поманил: показал во сне рай. Там всё такое... зеленое и золотое; но главное: все любят  меня и я всех люблю!».

Конечно, ничего совсем уж неожиданного нет в этом сне: как ни скудны в Священном Писании сведения о рае, все знают, что Царство Божие есть мир абсолютной гармонии,  красоты, любви и правды. Но, дочери Евы, мы вожделеваем присвоить и съесть «приятное для глаз», стащив на землю. Господь окрылил нас стремлением к совершенству, «к почести вышнего звания», но мы, вслед за праматерью внимая посулам лукавого, выбираем лживое как боги и подобно ей, чрез магию запретного плода, ожидаем похитить что полагается по статусу богини. А что же приличествует богине? Властительство? Безмятежный покой? Всеобщее поклонение? Исполнение любых желаний? Или, как формулирует кошка Томасина, она же богиня Баст, в трогательной повести Гэллико, «у нас, богов, нет ни добра, ни зла, одна лишь наша воля»?

Поколение последних двух десятилетий, благодаря всеобщей примитивизации, похоже, вплотную приблизилось к кошачьему идеалу: читать разучились, музыкой считают Бритни Спирс, кинематографический супер для них дебильные американские комедии, а духовный Паоло Коэльо; нравственных тормозов не существует; иногда кажется, что остались одни животные инстинкты и простейшие потребности.

«Я нуждаюсь в гармонии больше, чем в еде, питье и сне», –признавалась одна весьма женственная  женщина, певица и киноактриса Марлен Дитрих, выражая общую для нас жажду. Но гармония без Бога... не представляется ли нам стройный порядок мироздания, в центре которого Я, непреходящий объект любви и благодарности? Мироздание может быть урезано до семьи или ограничиться мамой, подругой и собакой, или даже одной собакой, но чтобы в центре обязательно Я. И тешимся иллюзиями, и всю-то жизнь заботливо рисуем, лепим и украшаем убогую цитадель, кукольный дом, населенный игрушками; пусть не настоящий, но он  мой, он мне уютен, потому что я в нем хозяйка.

Воображаемую себя легко окружить воображаемой действительностью и наделить всеми воображаемыми возможностями и добродетелями; примерно так защищается от жизни романтичная Бланш Дюбуа из пьесы «Трамвай «Желание» Теннесси Уильямса. В воображаемом мире без каких бы то ни было усилий и трудов приобретаются красота и успех, богатство и слава, престиж и всеобщее восхищение. Мечтать не вредно, говорит поговорка; может быть, до определенного предела, пока человек считает мечту вершиной, которую предполагает одолеть. Но мечтательство греховно и вредно, когда основано на пассивных фантазиях и ложной самооценке; со стороны иллюзий: «Я да не смогу!?», а со стороны реальности – страшно выйти из тени: вдруг ничего не получится и призрачным надеждам придет конец, останется одна безнадежность.

Не по той ли причине столько женщин к сорока годам остаются одинокими и неприкаянными: избегают замужества, шарахаются от монастыря, бдительно охраняя детские грезы, в которых всё еще представляют себя писательницей вроде Дарьи Донцовой, певицей образца Ларисы Долиной, благодетельницей страждущих типа мать Тереза. А на самом деле в этой бессмыслице день за днем попусту расточаются ресурсы души. Личность в изоляции не собирается, не растет; питаясь только собой и собственными предвзятыми ощущениями, она остается незрелой, инфантильной, раздробленной и безответственной.

Отношения с человеком, любым, ближним, дальним, требуют внимания и заботы. Браки, например, распадаются потому, что никто не хочет страдать, наступая на горло своему эгоизму. Впрочем, страдают всё равно: сначала от укоров совести, потом от одиночества, от бесплодных сожалений.

Болезненные конфликты могут быть преодолены только за собственный счет, если решиться понести чужое бремя[116], пощадив мужа, ребенка, соседа, сослуживца, если принять огонь на себя. Избегая страданий, избегаешь, в сущности, подлинной жизни, подлинных отношений, а получаешь искусственное, измышленное существование при личных амбициях. Без конфликтов и внутренних противоречий живут только ангелы. 

Привыкнув коптить небо без Бога, мы не ощущаем Его присутствия в мире и, если честно, нас это устраивает: когда Он далеко, мы вправе не считать наши пристрастия грехами и поступать согласно своим желаниям, надеясь создать рай здесь, на земле; очень и очень многие именно по этой причине откладывают свое обращение на потом, тянут до глубокой старости, хотя давно догадались, что Бог есть и ответ держать когда-нибудь придется.

Евангелие требует отказаться от общепринятого и приятного способа существования по прихотям, или по страстям, как их именует подвижническая литература; таково первое необходимое условие спасения. Страсть по-гречески пафос; от «пафоса» патология, болезнь; термин хромает, потому что позволяет трактовать «болезнь» как нечто внешнее, от нас не совсем зависящее: оступился – перелом, простыл – грипп, потеплело –   давление, бес попутал – согрешил.

Психологическое понятие эговлечения выражает суть гораздо точнее, подчеркивая источник влечений-болезней-страстей: эго, Я; «яшка», говорил преподобный батюшка о. Алексий Мечев. Становится яснее, почему терпят неудачу попытки победить прежде чревоугодие, затем сребролюбие, а после ополчиться на тщеславие: эти головы принадлежат одному дракону, они быстро отрастают снова, пока не убит сам дракон, жаждущий для себя, гребущий под себя, живущий ради себя, денно и нощно соблюдающий свой интерес. Вот главный враг наш – эгоизм, по-православному самость. Эго, как какой-нибудь диктатор захватывает власть над человеком и, подобно раковой клетке подчиняя себе весь организм, губит жизнь безвозвратно.

Грехи наши сплетены в тугой клубок, и так срослись с самым существом, и так виртуозно прикидываются добродетелями –дифференцировать их непосильная задача. Ну например: когда от А. ушел муж, она быстро достигла 90 кг веса. Квалифицировать сие как невоздержание в пище глупо: утешаясь вкусненьким, она восстанавливала душевное равновесие. Б., наоборот, ушла от стареющего мужа-безбожника: нашла наконец повод избавиться от обузы; В., напротив, не уходит от мужа, сквернавца и развратника, рекламируя свое терпение по апостолу Павлу, а на самом деле трусит остаться без средств и привычного комфорта.

Наша интуиция прекрасно знает, что нам нужно и полезно, душа стремится к полноте и глубине, чистоте и правде, смирению и любви; но эго жаждет денег, сытости, развлечений, престижа и власти. Мы неистощимы в изобретении благословных оправданий: когда свет не мил, надо пойти купить хоть катушку ниток, хоть кусок мыла и получить облегчение; сребролюбие ли тут? Появились новые эпидемические женские болезни: «покупочная терапия», «шопинг», «тратоголизм», развивающиеся на почве эгоистической потребности немедленно утешить себя в случае психологического дискомфорта; «хорошее настроение можно купить!» – кричит реклама, и мы покорно штурмуем супермаркеты, чтобы нахватать кучу никому не нужных вещей и расстроиться пуще прежнего из-за собственной глупости.

Поздней ночью мать ждет не дождется сына; конечно, обзвонит все больницы и морги, верующая еще прочитает акафист, а если покается потом, то разве в маловерии. А в сущности в этот момент она судорожно оборонялась в страхе: если что... то как же я?! И спешила успокоить себя, любимую. После разрыва с женихом Н., жестоко страдая, уехала из родного города, с глаз долой; мать, не терпя разлуки, ежедневно терзала ее звонками и жалобами: «У меня был сердечный приступ! скорую вызывали!».

Живет на свете Г., совершенно непроницаемая для критики и самокритики, каждое воскресенье исповедуется и причащается, считает этот «график» своим неукоснительным правом, гарантирующим систематическое поступление благодати. Закончила  богословские курсы; духовник отговаривал, но она металлическим голосом возразила: «Ну уж в этом никак не могу с вами согласиться!». Г. целеустремленно управляет своей жизнью, решительно сметает все возможные препятствия, сходу отвергает все возражения; складывается впечатление, что в церковь она ходит, чтобы закрепить стабильность житейского благополучия и обезопасить себя на самом высоком, небесном уровне; она всегда настороже, в обороне, напряжена, снедаема внутренним мраком, т.е. находится в прелести.

Обычная женская реакция на чужую беду: «Ах, я так расстроилась!». Мы всегда готовы проявить сострадание: какой благородный повод покрасоваться в центре событий без всякого ущерба, а то и с прибылью для собственной гармонии.

Греческое определение Церкви «экклесия» означает «собрание всех вместе в единство», единство верующих во Христе с Богом и между собой, в противополжность падшему миру, где грех разделяет людей; «возлюбим друг друга!» этот  возглас за каждой литургией выражает самую суть церковной жизни. Ужасным извращением следует считать уход в этакую индивидуалистическую «духовность»: исповедь, например, сводить к поводу «излить душу», с упоением вещать о своих мнениях и недоумениях, о семейных, служебных, социальных «трудностях», пожаловаться на одиночество, на «плохих» окружающих, на условия быта, толкающие ко греху, выплеснуть мрак накопившейся злобы и утопить в мелочах главное, ради чего установлен чин покаяния: осознание собственного эгоцентризма, теплохладности и вследствие этого оторванности от Источника благодати.

Чтобы встретиться с Богом, нужно выйти из себя, выцарапаться из этой глухой, без окон и дверей, темницы, где тебя никто никогда не найдет! Моллюск в раковине, возможно, не желает, чтоб его беспокоили, но жемчужина образуется только потому, что его мантию раздражают посторонние частицы.

...Свой сон о рае М. Л. поняла так, что Господь определит нас «по интересам», по сродству душ, в теплые компании, и лишь лет через десять осознала: там, у Него, просто нет эгоистов!

О том же говорил А. С. Хомяков: в ад каждый идет сам по себе, а в рай можно войти только с другими.

Пока не научимся смотреть внутрь себя, мы подвержены соблазну вести злорадное наблюдение за другими прихожанами и заключать с удовлетворением: они не лучше, а то и хуже меня. Такая позиция в высшей степени неплодотворна! Ко Христу ведь идем, а не к соседям, а у Него нет недостатков.

Перекувырнуться, чтоб похлопали.

 

Я знаю, я хорошая,

я принцу пара,

принцесса на горошине

земного шара.

Вера Павлова.

Самолюбие наше — корень всему злу; оно, пишет преподобный Амвросий, если дотронуться до него пальцем, кричит «кожу дерут!»; на клиросах почти всегда накаленная атмосфера: всякое замечание регента встречает отпор в форме обид, слез или оскорбленного молчания; зато там, где нам оказывают уважение, мы способны вытерпеть любые неудобства. Конечно, постоянно стоять на цыпочках не больно-то удобно, зато вроде возвышаешься над всеми, стремясь превзойти и в кратчайшие сроки стяжать ореол святости. В. А., например, любит намекать на исключительную заботу о ней Промысла Божия, рассказывает про экзамен, который сдала чудом, ничего не уча, про чертеж, который опять-таки чудом смогла вовремя предъявить начальству, наконец, сотни раз, про то как она опоздала на рейс, а самолет разбился.

В исповедальне Лавры паломница с жаром повествует о своей загружености на приходе: и в лавке торгует, и газету составляет, и по властям бегает, помолиться времени нет! Жалуется на усталость, но когда духовник советует всё это решительно сократить ради единого на потребу, глядит на него, как на несмышленыша: «Что вы, батюшка, я же так нужна!».

Сладостное ощущение незаменимости и власти порождает широко распространенный на приходах конфликт: «Вровень с настоятелем хотят быть», – вздыхает один священник; «да  нет... чуток повыше», – поправляет другой.

Но отказ от положения, которое кажется слишком высоким, вовсе не является признаком смирения: как правило, он означает опасение, как  бы на новом месте не вылезло наружу несоответствие, болезненное для нашего самолюбия. «Не беда, – писал старец Оптинский Макарий монахине, которая боялась согласиться на место казначеи, –  не справишься, так сместят». Вот простота! Кому она доступна?

Монахиня Л., поставленная начальницей скита, отупев от слез и тяжких дум, машинально листала под руку попавший том святителя Феофана Затворника, и в глаза ей бросилась фраза из его письма: «Нет никого пригодного к своей должности, даже водовоза...». Бедная Л. рассмеялась и вдруг поняла, что все ее муки от высокоумия, от выдуманных идеалов, к достижению которых она возомнила себя готовой. Другая монахиня, адресат преподобного Амвросия, по смирению отказалась от послушания и так изводилась потом, что старец уличил ее в двоедушии: «Иное ты мне писала, а иное думала. На словах была покойна, а на деле беспокоилась, что лишилась казначейской чести и сопряженного с нею значения в монастыре».

Тщеславие просто одна из форм, в которую переливается наш эгоизм. Грех этот присущ в той или иной степени всем земнородным; у мужчин он обычно проявляется в наивной похвальбе, ради компенсации кажущейся своей малости или неудачливости; будучи распознан после чтения соответствующего текста у Лествичника, при самонаблюдении он проходит, как детская болезнь. Наше же тщеславие сравнимо разве что с повиликой, неистребимым сорняком-паразитом: не имея собственного корня, она обвивает любое растение, какое встретится, и губит его, иссушая.

Мы с раннего детства смотрим на себя чужими глазами, оцениваем со стороны, желая, конечно, быть объектом восхищения: «свет мой зеркальце, скажи...». Маленькая девочка, примеряя новый наряд, лепечет в экстазе:  «Какая па-а-а-тя!». Она спела, ей похлопали, спела еще, похлопали; наконец, когда репертуар исчерпан, объявляет: «Теперь я перекувырнусь, а  вы опять похлопаете!».    Наивное хвастовство извинительно, ради простодушия, но детство проходит, а готовность хоть перекувырнуться, но чтоб похлопали, сидит в нас чуть ли не до гробовой доски.

Погоня за красотой приносит уйму волнений, тревог и трудов и уносит массу времени, проводимого в магазинах, примерочных, парикмахерских и дома перед зеркалом. Мы с детства чувствуем, что внешность первое средство самовыражения и утверждения собственной индивидуальности, поскольку ведь и судят о нас прежде всего по одежке. Таков один из вариантов славолюбия, состоящий «в охорашивании тела и щеголянии нарядами»[117].

Косметика употреблялась уже в Древнем Египте: применяли сурьму, яркую помаду, глаза подводили зеленым, украшались татуировками, пользовались духами и ароматными маслами, и за века до новой эры, т.е. Рождества Христова, «снадобья для подкрашивания лица» считались злокозненными хитростями, свойственными лживому женскому роду. Преподобный Иоанн Дамаскин (VIII век) называл обольстительницами тех, кто раскрашивает свое лицо подобно цветущему лугу, румянит щеки разными тонами, белит лицо крахмалом, подводит черным глаза, украшает шею, руки, волосы золотыми украшениями, использует различные благовония. Но, увы, во все времена благочестие терпит поражение в состязании с стремлением женщин к красоте, как они ее понимают.

Сам Шерлок Холмс пасовал перед женской загадочностью и признавался в досадной ошибке: заподозрил даму на основании явного беспокойства при виде сыщиков, а оказалось, она просто не успела попудрить носик. Однажды (XIX век) во французской женской тюрьме провели эксперимент: ввели форму трех моделей, в зависимости от репутации; в короткое время все заключенные заслужили право носить платье самого изящного покроя, проявив образцовое поведение[118]. Женщина следит за собой при всех обстоятельствах, даже на войне в окопах, даже переживая тяжелую утрату: ночь напролет рыдает об умершем муже, но затем густо смазывает лицо питательным кремом, а на похороны является во всеоружии тщательного макияжа.

И никто никогда не достигает полного покоя и удовлетворения, поскольку безукоризненного идеала достичь не удается. К тому же эталон красоты в разные эпохи круто менялся. Когда-то ценили дородность, пышность форм, выражение плодовитости; сегодня царит олицетворяющий успешность культ подтянутости, стройности, ради которой иные готовы питаться исключительно обезжиренным творогом и листиками салата[119]. Предпочтение сухощавости отражает, конечно, спад уважения общества к материнству, а вслед за тем стремление женщин затушевать тело и выглядеть свободной, гибкой, волевой, хозяйкой собственной судьбы.

Одежду называют формой, которую дух придает телу во вкусе времени; форма эта капризна и причудлива: скажем, древние египтянки, от царевен до крестьянок, одевались в узкие льняные платья, украшенные бусинами;  в Византии носили туники и накидки из сукна, льна или шелка; в VII веке вошел в моду заимствованный у агарян skaramangion, нечто вроде камзола с воротником; богатые модницы щеголяли в нарядах из очень тонких тканей, хотя Церковь не одобряла их прозрачность. Одежда стоила так дорого, что передавалась по наследству.

Средневековая аскетическая скромность сменилась обнаженностью Ренессанса; в XVII веке костюм приобрел чудовищные излишества: длиннющие шлейфы, на голове невообразимые башни из волос (под париками водились насекомые), кринолины, декольте; появился высокий каблук. Буржуазная эпоха принесла некоторое упрощение, демократизацию одежды: отказались от подобного панцирю корсета из рыбьей кости, от нижних юбок и кринолинов[120].

Российская мода, вполне согласная с европейской, в XVIII веке диктовала огромные фижмы, корсеты, парики; после войны 1812 года тяжелые платья сменились на французский манер легкими туниками в античном стиле, с большим декольте, без рукавов; на балах демонстрировались пышные прически, диадемы, дорогие кашемировые шали; к 30- 40-м годам появились невероятно пышные рукава, кружева, мантильи, шляпы и бархатные береты с перьями.

А взять ХХ век: полногрудых кустодиевских купчих 1910-х годов сместили мужеподобные комиссарши в скрипящей коже и красных косынках; в 40-е преобладали блондинки в широкоплечих пиджаках, а в 60-е худосочные бабетты в мини-юбках и длинных свитерах, с прическами, в СССР именуемыми «вшивый домик». В 70-е гонялись за кримпленом, а в конце 80-х синтетика валялась на помойках: стали предпочитать «cotton 100%».

Прошли советские времена, когда приличную одежду доставали в комиссионках или у спекулянтов; сейчас можно купить почти всё, но пока мало кто умеет нарядиться красиво, к месту, оригинально, с сохранением неповторимой индивидуальности. Если автор XIX века считал власть моды повальным безумием, что бы сказал он сейчас о браслетах на щиколотке, татуировках и пирсинге! Глупые девчонки мгновенно реагируют на писк моды, и бегают зимой без шапки, в коротких обтягивающих курточках, тоненьких брючках, с голой спиной, в нашем-то климате!

Вкус и культуру шиком не заменишь; если дама весьма средних лет в супермодном нежно-сиреневом платье от кутюр, щелкнув жвачкой, бросает спутнику: «ну ты меня реально достал, блин», а затем опрокидывает полфужера водки – она выбросила деньги на ветер. Внешность бывает обманчива, но негативные черты характера и поведения на ней непременно отражаются.

Обратившись к Церкви, приходится отказаться от брюк, декольте, мини-юбок, зато носим о-очень длинное, изощряемся в платочках, шарфах, покрывалах, т.е. просто меняем стиль, но по-прежнему выделяемся из толпы и всё с той же придирчивостью разглядываем себя в зеркале. Почему? Одежда придает уверенность; в чем? В том, что я... ну... привлекательна. Кого-то хочешь привлечь? Св. Иоанн Златоуст гремел на эту страстишку, называл ее тягчайшим грехом, считал, что модницы «расставляют силки» и причислял их к блудницам, будь они и девы.

«Выхожу из машины, – рассказывает м. С. – и встречаю восхищенный взгляд малышки лет четырех-пяти: «Ой, тетя, какая вы нарядная!». Монашеская одежда в самом деле прекрасна, и сознается такою; вот интересный случай: послушницу, умиравшую от неизлечимой болезни – в храм на коляске возили – ради утешения одели; она тут же поднялась, больше не ложилась и жива до сих пор, уже монахиня. Вдобавок форма обязательно возносит над толпою, поэтому может играть роль, противоположную своему назначению. Но если «случайный взгляд из-под платка» (А. Блок) разжигает любителя приключений, то взгляд из-под апостольника... ну все равно что евангельская жена-прелюбодейка, спасенная Христом от побиения камнями, тут же изобразила бы, «как ей сродно, как увлекательно паденье» (А. Фет), делая глазки Самому Учителю.

Тщеславие лишает свободы. Всемирно знаменитая певица по-настоящему заболевает, когда ее по какой-то причине не приглашают на праздничный концерт в Кремль, а бывшая деревенская тетка распаляется до корвалола, не досчитавшись в очередном письме с родины привета от троюродной сестры. Успех у других, порой неосознанно, становится главной целью всей жизни: очаровывать, пленять, расшибаться в лепешку, чтобы непременно нравиться; и, бывает, мужчины ни при чём: кого-то болезненно задевает нерасположение чужой собаки или кошки!

З. взяла к себе на несколько дней четырехлетнюю крестницу; престарелая свекровь всяко демонстрировала неудовольствие против «чужого ребенка»  в доме и лишнего беспокойства. Умненькая девочка сразу направилась к ней: «бабушка, ты устала? ты болеешь? можно я тебя поцелую?». Реакция оказалась совершенно предсказуемой: «Какое чудное, воспитанное, ласковое дитя! Когда она еще к нам приедет?». 

Иные шастают по выставкам, премьерам, одолевают непроходимые авангардистские романы, чтобы в подходящем обществе небрежно уронить фамилию или цитату и тем засвидетельствовать участие в служенье муз. Православные с той же истовостью посещают престольные праздники, всех архиереев и знаменитых батюшек в лицо узнают и сплетничают про них, как про артистов, демонстрируя посвященность в высшие церковные секреты.

Хлестаков хвастает с упоением, без определенной цели, а мы большей частью  стремясь вызвать зависть. Еле живая, на больничном одре, еле слышным голосом:  «Если б ты знала, сколько стоила операция... зато, конечно, профессор... всё на самом... высоком уровне...».

Когда рассказывают о романах и флиртах, козыряют отнюдь не достоинствами покоренного, а поражением многих соперниц: важно предпочтение перед другими, первенство, да и о духовниках говорят совершенно в тех же выражениях, что и о  поклонниках: «я-то прямо в келью к нему иду, он меня любит»; «он (известный старец) сказал: вы не такая как все, вы сами можете советовать». Впрочем, может, и сказал, только вот интонация осталась за кадром.

Страшно сказать, даже грязь свою мы пускаем в оборот, «торгуем исповедью», по выражению преподобного Ефрема Сирина; даже грехи используем, чтобы произвести впечатление исключительности: никто в целом свете не достигал столь бездонной глубины падения! И пухлые тетрадки исписываем литературно обработанными излияниями, которые вдохновенно, с выражением, часами, всхлипывая в нужных местах, декламируем духовникам.

О. Александр Ельчанинов пишет о старушке, считающей себя окончательно благоустроенной религиозно, как она комментировала прочитанное: «Ах, вот это совсем моя мысль, это надо выписать!». М. Д. продвинулась дальше: превознося известную древнюю высокодуховную книгу, она восклицает: «Почему не я ее написала? Это я должна была написать!».

И. К. говорит, что, с детства зная за собой изнурительную страсть числиться впереди всех, особо молилась о ее преодолении, «и как же Господь смирял!». Однажды воспитательница в детском саду громогласно попросила забрать дочку на неделю домой, потому что у нее вши. И. едва не грохнулась в обморок: у моего ребенка! вши! неприлично! На третий день И. обнаружила их и у себя самой, но реагировала уже более или менее спокойно: что ж, дело житейское, бывает. Потом ей пришлось перенести операцию; в больнице каждый день сплошь состоял из унижений, поскольку все процедуры совершались над беспомощным телом абсолютно против ее воли. «А раньше наивно считала: все у меня под контролем, хозяйка своей жизни!». Вот уж что правда, то правда – умному всё полезно.

Святитель Григорий Палама считал тщеславие самой тонкой из всех страстей; оно порождает зависть и уготовляет место для гордости, а гордого трудно образумить, он становится неисправимым, ибо это диавольское падение[121]. Искреннее, тяжкое, упорное тщеславие делает нас безнадежно одинокими и слепыми, ибо видим только себя, слышим только свое, меряем мир и людей исходя из отношения к себе; это уже другая ступень вверх по лестнице, ведущей вниз.

За стеной

Я дьявола за то люблю,

Что вижу в нем – мое страданье.

Зинаида Гиппиус.

Официальное издание Ватикана L`Osservatore Romano опубликовало статью о гендерных особенностях в сфере греха. Автор, кардинал, утверждает, что мужчины склонны главным образом к плотским слабостям: похоти и обжорству, а женщины более подвержены душевным грехам: гордости и зависти. Поэтому в аду мужчин ожидает сожжение в сере, а женщинам предстоит изощренная пытка колесованием.

Загробными ужасами можно пренебречь, поскольку ни в Священном Писании, ни у Отцов Церкви о них ничего не сообщается, а сера и колесование заимствованы у Данте; можно также усомниться и в корректности метода: исследование заключалось в анализе исповедей. Нельзя ли допустить, что испытуемые мужчины просто не добрели еще до осознания согрешений более утонченных, чем пьянство и прелюбодеяние? Признаем однако: если численное преобладание в преисподней женщин под вопросом, их подверженность вышеозначенным грехам бесспорна и подлежит рассмотрению.

Вот полезная для самоиспытания сентенция из романа Джейн Остин: гордость и тщеславие  разные вещи, хотя этими словами часто пользуются как синонимами. Человек может быть гордым, не будучи тщеславным. Тщеславие связано с мнением других людей, которое нам хотелось бы, чтобы они составили о нас, гордость же с нашим собственным о себе мнением.

До тридцати лет Н., хотя красота ее привлекала многих, так и не вышла замуж; попытка устроиться в монастыре превратилась в сплошной кошмар: при любом обращении к ней, самом дружелюбном, она краснела и бледнела, легкое замечание мгновенно исторгало слезы, а чтение за трапезой, когда публично исправили ее ошибку, завершилось бурными рыданиями, до судорог и обморока.

Клинический случай, да! Но, несомненно, многим из нас знакомо гнетущее состояние загнанности, порождаемое той же самопоглощенностью: устала, никто не ценит, не понимает, не любит; всем без исключения свойствен мерзейший способ поставить на место любого, кто имел неосторожность ранить или только задеть женское самолюбие: остекленевший взгляд в сторону; на вопрос «что с тобой?» принужденный ответ сквозь зубы «все нормально», тоном, выражающим холод и презрение: проклятая мелочная бабья мстительность, разрушающая семьи, отравляющая детей, во мгновение обличающая, какова в действительности цена нашим разглагольствованиям о прощении, кротости, милости и прочих высоких истинах христианства!

Тоскливая угрюмость, дурное настроение выдают тот же порок; «Трагическое миросозерцанье / Тем плохо, что оно высокомерно» –  очень точно заметил поэт (Александр Кушнер). Конечно, женская гордость не посягает на крайности: ну там завоевать мир или изменить его посредством единственно верного учения; она, напротив, предпочитает замкнуться во внутренней тюрьме, оградиться стеной от всего, что может угрожать единственно дорогому, своему «я»; застенчивость скрывает мертвую пустыню снежной королевы, свободную от каких бы то ни было обязательств, не возмущаемую чужим страданием, глухую к воплям о помощи; под маской сдержанности, скромности, загадочной молчаливости таится угрюмое надменное чудовище, равнодушное ко всему на свете, кроме собственной особы.

Оно может зайти далеко и стать опасным: именно застенчивые, по наблюдениям психологов, тиранят своих близких, третируют беззащитных; с виду скромные и незаметные, они втайне лелеют злобные мечтания и празднуют триумф, обретая над кем-нибудь власть; именно такие становятся фуриями революции, лагерными надзирательницами, палачами «Красных бригад», а теперь шахидками, террористками, превосходящими мужчин в жестокости. Сравнительно недавний факт: неприметную молчаливую старушку, ютившуюся в бедном домике на краю поселка, разоблачают как главу секты сатанистов, совершающих ритуальные убийства. Милостью Божией надо считать, что их, как правило, поражает безумие: человеческие попытки бессильны сокрушить демонскую твердыню.

Психологи ввели в обиход термин «нарциссические расстройства»[122] и связывают их бурное развитие  с ответом психики на торжество безбожного гуманизма; по терминологии К. Г.  Юнга, «коллективное бессознательное» в человечестве, отвергающем Творца, постепенно трансформировалось, пока к концу второго тысячелетия не начал вырисовываться образ грядущей катастрофы; речь идет «об угрозе со стороны сознания; эта угроза состоит в феномене гиганта, иначе говоря, в гордыне сознания: нет ничего превыше человека и дел его»[123].

Нарциссизм, разновидность самости, которым страдает множество женщин, подобно смертельному вирусу распространяется всё шире и действует всё страшнее. Пораженный им человек недоступен для окружающих; он слеп, оценивая других людей, потому что судит их совсем не объективно, а руководствуясь одним критерием: отношением к себе самому. Баррикада, воздвигаемая гордостью, исключает возможность эмоционального общения, разве что говорить будут только о нем, притом только хорошее; малейшая критика ведет к агрессии и прекращению диалога. Именно дамы, пораженные нарциссизмом, озабочены поиском доброго старца, который станет выслушивать их бесконечные повествования о себе и покрывать любовью неизжитые, тяжелые, разрушительные страсти.

Парадокс: гордость, самый губительный из грехов, совсем не просто распознать, а значит изобличить, открыть на исповеди и тем  обрести возможность если не стать другим человеком, то во всяком случае начать меняться. Самолюбие и самомнение, конечно, знает за собой каждый, но кто признается в одержимости собственной персоной? кто фиксирует для исповеди раздражение, когда в храме «какой-то придурок торчит впереди» и заслоняет обзор? когда директор «опять выискал» ошибку в отчете? когда начальница «пристает с дурацкими претензиями»? когда ребенок «мешает отдыхать»? Кто задумывался, почему неохота спрашивать дорогу на улице? И почему, нагрубив матери, так и тянет оправдаться ее бестактностью и назойливостью?

Гордые люди – несчастные люди. Они почти всегда в депрессии, не видят в жизни цели и смысла, не развивают творческие способности, хотя нередко обладают весьма значительным потенциалом. Ведь Нарцисс любит не себя, а свое отражение, некий мифический образ, неземное совершенство, недостижимый идеал; реальность, в которой невозможно быть всегда и во всем лучше всех,  подобную личность лишает сил, парализует и ввергает в пропасть безнадежности[124].

Так, можно сказать, пропала Л.; пятнадцать лет назад без всякой веры, даже не крещенная, она явилась в монастырь, чтобы «попробовать и это»: к тому моменту, не обиженная умом, талантами и внешностью, Л. успела окончить технический вуз, самоучкой освоить несколько иностранных  языков, побывать замужем, кроме того, занималась музыкой, много читала и писала стихи. Симптомы нарциссизма, хотя термина такого мы тогда не ведали, проявлялись в ней весьма отчетливо: чрезмерная ранимость, подозрительность, обескураживающая душевная холодность, остужающая любые попытки дружеского общения, и  яростное сопротивление воображаемым попыткам «залезть ей в душу».

Удивительно: при отталкивающем высокомерии она, похоже, ненавидела себя и выбранный способ бытия и втайне, а иногда и вслух, завидовала другим, способным в простоте души радоваться жизни, но никогда не согласилась признать, что с поразительным упорством держится за то, что противоречит ее же личному интересу. Пишет из города на Волге ее сестра: Л. неоднократно покушалась на самоубийство, периодически лечится в психиатрической больнице, постоянно пьет таблетки, живет в одиночестве, ни с кем не дружит, книг не держит, только сидит в полумраке, под градом убийственных ритмов ужасающей рок-музыки, и уже не пытается выйти из темницы своего больного, гипертрофированного «я».

Д. монахиня, но пострижена и живет в миру, потому что нынешние монастыри-«колхозы» не отвечают ее возвышенным духовным запросам; книжница, она всё знает, теоретически; пишет в газеты против архиереев, читает лекции по нравственному богословию, энергична, обаятельна сокрушительной искренностью и горячностью; вызывающе-игривым тоном вдруг объявляет: «У меня совсем нет органа послушания!». Она мечтает создать «собственный» монастырь, уже и  правила строгие составила по древним образцам, хотя, признаётся, сама жить по ним никогда не пробовала.

Другая, тоже мирская монахиня, создает целое учение о «безжизненности» и отсталости «традиционного» монашества, о целесообразности приспособить его к нуждам современности, к жертвенному служению в школах, больницах, тюрьмах. Доброе дело, но зачем же постриг принимать? Давать обеты, не содержащие ни словечка о долге перед страждущим человечеством, но, наоборот, обязывающие к отречению от мира, пребыванию в монастыре до последнего издыхания, целомудрию, послушанию даже до смерти и «вольной в общем житии сущей нищете»? Может быть, монашество привлекает таковых как видимый знак христианского совершенства: живущие в миру, в отличие от монастырских, апостольник под серый платок не прячут: зачем скрывать от толпы от толпы свою отстраненность, принадлежность к ордену избранных.

Конечно, в активной благотворительно-миссионерской деятельности все добродетели сияют и вознаграждаются: и люди хвалят, и журналы пишут, и автомобили дарят, как превознесенной миром матери Терезе. Какое может быть сравнение с монастырем, где тебя именно за образование сошлют на коровник, а в ответ на стоны и недоумения скажут: «терписмиряйсявсехлюби»; какая же выгода для «гармонии» день за днем и год за годом взращивать сокровенного сердца человека, и, хотя он еле жив, заставлять его молиться, то есть кровь проливать, и никогда, никогда не знать успеха, проваливаться на каждом экзамене и, малодушничая, отступать, и всё опять начинать сначала!

«Я утешился, увидевши из письма вашего, что вы уже не так умны, как были прежде», целительная ирония святителя Игнатия много открывает о той, кому адресована, и не только о ней. Умничанье обыкновенно предполагает, что мы яростно отстаиваем свою гармонию, собственные взгляды и привычки, даже если они вступают в очевидное противоречие с христианством; в наше время, когда для женщин не только светское образование почти обязательно, но открыто и богословское, им очень даже есть что предъявить, если не согласны.

Нам, таким ученым, таким оригинальным и ярким, совсем не подходит православная доктрина смирения, которое, при отсутствии опыта, отождествляется с трусливым соглашательством и рабством, и, ополчаясь на нее, мы толкуем о божественной свободе, о непозволительности замораживания живой души уставами и об уникальности собственного пути в подчинении непосредственно Христу. Вся беда от слишком широких кругозоров, заметил святитель Феофан Затворник.

Что окажется в нас несогласное с заповедями Божиими и правилами святоотеческими, в том должно приносить покаяние и смиряться пред Богом и людьми, а не придумывать новые правила в свое оправдание. Так говорил великий старец преподобный Амвросий Оптинский.

В сетях искания совершенства

 

Много в жизни я встретила зла,

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

Каролина Павлова.

«Женщины с их большим сердцем имеют большую ревность к духовному: они много не раздумывают, верят и идут дальше. Что же делает диавол? В то время как они, имея такое сердце, могли бы много преуспеть, диавол в конце концов похищает его у них». Эту горькую правду схимонах Паисий подкрепляет ярким примером: «Как-то одна женщина прислала мне одеяло. Оно было всё изукрашено. Она там сделала вышивочку, вышивочку, а потом еще нашила кружева, кружева, кружева. Бедненькая! Сколько радости она испытала, когда делала все эти вышивки и кружева, тогда как я радовался, когда обрезал ножницами все эти украшения и выбросил. Эта женщина не чувствовала радости о Христе, но находила ее в вышивке». Вот: до Бога, как говорится, далеко, а вышивка – оно   и благочестиво, для батюшки же ладила одеяльце, и приятно, поскольку приобщает к творчеству, а главное, доступно и понятно.

Приезжие дамы прикладываются к чудотворной иконе, привычно, не проявляя никаких эмоций, но услышав, что риза украшена драгоценными камнями, надолго впиваются в нее оценивающим взором.

Почему бы это: у мощей преподобной Матроны в Покровском монастыре всегда клубятся толпы людей, они молятся, распевают акафисты, восславляют и умоляют, иконы Матронушки в руках, медальоны с ее изображением на груди. А в Сретенском монастыре, в той же Москве, покоятся мощи митрополита Илариона (Троицкого): священномученик, богослов, можно сказать, учитель Церкви, он, как никто другой, способствовал восстановлению в 1918 году патриаршества; здесь тихо, никакого хорового пения, ни ажиотажа, ни возбужденных тётенек с иконами. Ответ прост: житие преподобной обещает исцеление, материальную помощь, преуспеяние в делах, короче, изобилие земных благ, вот и гремит радио на Курском вокзале, дескать, не проходите мимо, тут недалеко раздают здоровье и счастье. Велик соблазн «в этой только жизни надеяться на Христа»[125], воспринимать Церковь как таблетку от боли, защиту от скорби, панацею от страдания. 

С., художница, придя в храм, переключилась на христианские сюжеты: рисует ангелочков, вербочки, свечечки, досконально разбирается в иконописных школах и направлениях, в комнате все четыре стены увешаны иконами; но сама она ничуть не изменилась: тот же апломб, то же самоупоение, тот же богемный «устав»: вдохновение посещает на рассвете, поэтому попасть в храм на литургию нет никакой возможности.

Р., с первых шагов покоренная церковным пением, поставила задачу попасть на клирос и добилась своего. Она круглосуточно занята интригами, воюет то с регентшей из-за низкого тона, то со старостой из-за низкой оплаты; знакомой, предложившей поехать на престольный праздник в новопостроенный храм, надменно отвечает: «Я каждый день в храме!».

Как легко, отвлекаясь на мелочи, мы забываем о цели, и чем благочестивее выглядят мелочи, тем обычнее затуманивается, тускнеет цель. Диавол имеет огромный опыт в этой области; начиная от первого грехопадения, когда сыграл на Евиной любознательности, он для нашего погубления умело использует наши же достоинства, добрые качества, присущие нам от природы. Бог наделил мать всех живущих общительностью, отзывчивостью, а мы отзываемся на зов сатаны, веря, что у какой-нибудь колдуньи, в какой-нибудь секте или каком-нибудь центре с научным названием нас немедленно облагодетельствуют и перекроят из глупых в умные, из бедных в богатые и из дурнушек в красавиц.

Господь вложил в нас, как средство защиты, потребность послушания,  мужу, а мы слушаемся кого попало, но чаще и охотнее того, кто льстит: становимся рабами лжепророка, которого единственное достоинство длинная борода, или лжестарца, который всего-навсего выделил нас из толпы, заворожил звучными словами и, потащив за рукав, пообещал спасать.

Господь одарил нас высокой способностью понимать и ценить прекрасное – и как же далеко от Него уводит нас пресловутый эстетический вкус! Мы не удовлетворяемся необходимым; обретаясь где угодно, в поезде, в больнице, на необитаемом острове, в кратчайшие сроки обрастаем уймой новых вещей, в которых еще вчера нимало не нуждались; даже нестяжательницам-монашкам трудно сохранить равнодушие к пожертвованным цветастым тряпкам, которых им уж точно не надеть никогда; но не имеют сил отказаться, если навязывают пусть и ненужное: платочек, рубашечку, носочки; завтра ведь не предложат!

В мшелоимстве не каемся, да никто и не знает, что именно так называется неистребимая женская ненасытность, страсть к обилию лишнего, в том числе и вещичек, функция которых радовать глаз, создавать уют, пробуждать воспоминанья или символизировать лирические склонности хозяйки; сувенирчики, вазочки, салфеточки и прочие безделушки никак не служат нам, поскольку без них можно обойтись; это мы служим им, вытирая пыль, переставляя с места на место, проветривая и прилагая душу: «Ах, я так люблю эту штучку... настоящий дрезденский фарфор!».

Сколь бездарно проматываем мы деньги и время, гоняясь за фирменным, изысканным, дорого стоящим, стремясь выглядеть, угождая моде или престижу, то есть своему тщеславию, и незаметно для самих себя становимся послушницами диавола, как говорит цитированный нами старец афонский Паисий. Хотим оживить свой дом цветами, идем купить вазу для них и когда выберем самую красивую, уже не помним о цветах. 

Как многие новоначальные, В. отождествила Православие с древней Русью, музейной атрибутикой, даже сельский дом купила по случаю, решив отказаться от цивилизации; упоенно мечтала печь хлеб, белье стирать на речке, подбрасывать в огонь дрова и засыпать с Иисусовой молитвой. Энтузиазма не хватило и на один сезон: избу, хоть круглые сутки топи, насквозь продувало; магазин далеко, телевизор плохо показывает, ведро утопила в колодце, ногу подвернула на худом крылечке; помочь некому, зимовало только три старушки да двое всегда пьяных мужиков, поговорить не с кем, кроме батюшки-монаха, но тот, отслужив в воскресенье, незамедлительно исчезал на неделю. В. измучилась и вконец разочаровалась; так-то бы ладно, но, самое обидное, она сошла с дистанции, не завершив урока, не пересмотрев своих романтических бредней, не отказавшись от самолюбования; только проклинает деревню, жалуется и оправдывается: «даже священник (предыдущий) запил в этой глуши!».

Придя в Церковь, мы концентрируем усилия на выполнении отдельных предписаний, с бухгалтерской скрупулезностью ведем учет молитв, поклонов и прочих духовных деяний, словно ежемесячно подаем отчет в небесную канцелярию о наших достижениях, забывая, что главное в христианстве не посты, не богослужения, не каноны, а Христос, не сказавший: если хочешь войти в жизнь, соблюди правило, но – соблюди заповеди.

«Она не слушает меня! – рыдает Л. И. – Год на исповеди не была! Является ночью! Хамит! Пахнет вином и табаком! О! Что мне делать! Я пять акафистов и три кафизмы в день читаю, что же еще?!». Это она о дочери; та, войдя в возраст, не захотела подражать маминому благочестию, живет как хочет и страшно огорчает Л. И., а та  еженощно встречает ее в дверях площадной бранью и била бы, если б не опасалась получить сдачи. Л. И. каждую субботу исповедуется; она глубоко страдает и раскаивается: в том что не умеет сдерживаться и грешит словесно; она искренне видит беду лишь в дочери и никогда не вспоминает, как изливала на нее всякую боль и злость, шантажировала недельным молчанием, угрожала сдать в детский дом, обвиняла в своих неудачах: «если б ты не родилась, я в аспирантуру пошла бы!», а теперь ропщет на Бога, для Которого столько трудится, а Он не слышит и не перевоспитывает ее ребенка!

«Ну нет! – возражает Т., когда священник просит ее присмотреть за рабочими, отделывающими приходской дом, – я нагрешу с этими лоботрясами!». Батюшка выбрал Т., т.к. она держит солидное правило, посещает все службы, записывает грехи, читает духовные книги, ведет занятия в воскресной школе; но при всем том, Т., очевидно, считает лично себя застрахованной от греха, если искушение не последует со стороны.

Попавшись, по выражению старца Амвросия, в сеть искания совершенства, мы усиливаемся беречься от греха, достигать правильности, чтобы любоваться ею, нравиться себе и другим, и ваза наша остается порожней без главного, для чего предназначена. «Установив порядок о пище и сне, вы этим так довольны, так довольны», – отвечает святитель Феофан Затворник на письменный отчет одной подвижницы и затем рекомендует прежде всего «внутренность свою распалять любовью ко Господу, а внешние подвиги сами  собой устроятся»[126].

 «Вот основание пути к Богу, –  говорит преподобный Макарий Египетский, – с великим терпением, с упованием, со смиренномудрием, в нищете духовной, с кротостью шествовать путем жизни... заповеди, предписывающие это, суть как бы путемерия и знаки царского пути, который шествующих ведет в Небесный град»[127]. Да и все святые отцы в тех или иных выражениях советуют: живи по Евангелию и тем познавай себя; день за днем будет открываться горькая правда, постепенно дойдешь до полного нуля, и тогда проси Бога наполнить эту пустоту Своим содержанием. Кажется, как ясно и как просто!

Но не многие идут этим путем, мучительным для нашей самости и гармонии. Как людоедка Эллочка, мы хотим мигом перекрасить облезлого кролика и выдать его за (модную нынче) шиншиллу: четки до полу, потупленные глазки – вот и смирение, три канона да еще с акафистом – вот  и молитва, лужа слез на исповеди – вот  и покаяние. Ищем не чистоты сердца и послушания воле Божией, а показной праведности, почитаемой у людей, сочиняем фальшивые чувства, подобно персонажу Е. Соловей в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино»: прикидываемся жалостливыми, добрыми, щедрыми, словно такими родились. Но всё это лишь прекрасные порывы, кратковременные и бессильные, поскольку питаются исключительно фантазиями, тщеславием и амбициями.

Е., переходя от духовника к духовнику, никак не найдет подходящего, потому что каждый в чем-нибудь с ней не согласен. Приехала в монастырь, возраст далеко не пенсионный, но: «посуду мыть  не могу, аллергия», на огороде «жарко», на скотном «коров боюсь», на просфорне «нарушен теплообмен», псалтирь читать «тяжело, ночью вставать иногда приходится». Но главный вопрос, которым Е. мучает себя и других, не касается личных немощей, она упорно доискивается внятного извещения «воли Божией» о ее безусловном спасении конкретно в данном монастыре.

Мало кто готов воспринять правду о себе. Новоначальная К. с первых церковных шагов отметала всякие замечания, даже наставления священника прерывала на полуслове: «я мяса почти не ем»,  «я никогда не обижаюсь», «я всё понимаю». Между тем она беззастенчиво хвасталась своей практичностью: помнила все счастливые случаи, когда удавалось бесплатно полечиться, обсчитать домработницу, принудить подругу помогать по дому, а сослуживца быть у нее на побегушках. В то же время ее чуткая натура болезненно реагировала, если порицали даже не ее, а кого-то, в ком, по-видимому, узнавала себя, и тогда она с полными слез глазами восклицала: «Ах, зачем вы осуждаете!»; и в конце концов в любой ситуации вымогала сочувствие.

Героиню, которая слыла неимоверной святошей и терроризировала всех грозными обличениями с цитатами «от Писания», автор, не помню, Моруа или Мориак, вынужден ввергнуть в прелюбодеяние: в ужасном падении она только и начинает прозревать как христианка. Ибо «лучше быть грешником и видеть себя таковым, нежели быть по наружности праведником и видеть себя таковым», утверждает святитель Игнатий[128].

Вся праведность наша «якоже порт нечистыя»[129]; не так уж редко послушание Божьей воле не согласуется или даже вступает в противоречие с общепринятой моралью. В 20-е годы прошлого века одна молоденькая женщина, крестьянка, на глазах которой расстреляли мужа, бежала в Москву; с ребенком на руках она не могла, как прочие, устроиться на завод или в домработницы, скиталась по вокзалам; в церкви познакомилась с пожилым вдовцом и вышла замуж, несомненно, по расчету; совесть никогда ее не обличала, наоборот, она считала, что Господь уподобил ее Своей сроднице Руфи. Вспомним Фамарь, обманом зачавшую от свекра[130] и Раав, иерихонскую блудницу, по вере в Единого Бога завоевателей спасшую их разведчиков[131]– эти не самые добродетельные женщины  избраны Промыслом в праматери нашего Спасителя! Не в том воля Божия, чтобы творить добро, а в том добро, чтобы творить волю Божию.

 

Работа над собой

Я чувствую: мое спасенье близко,

Но чтоб спастись, я должен умереть.

С. Липкин.

Поскольку «образ Божий почитается в мужчине и женщине одинаково, пусть будут равночестными и добродетели их, и проявление благих дел».Так говорил святитель Василий Великий; он пошел и дальше, основываясь, вероятно, на жизненном опыте, в частности, очевидно, наблюдая аскетическое самоотвержение женской части своего семейства: «Как может мужская природа состязаться с женской, проводящей жизнь в лишениях? Как может мужчина подражать выносливости женщины во время поста, ее упорству в молитве, обилию ее слез, прилежанию в добрых делах?»[132].

Действительно, когда удается присущую женской натуре жажду любви, нежности и заботы сфокусировать в стремление к Небесному Жениху и в прекрасном безрассудстве ради Него забыть себя, отвергнуть все мирское – тогда  рождаются мученицы и преподобные. Отчего же первоначальная ревность угасает, отчего не все, и далеко не все, становятся святыми?

Может быть, мешает пресловутая женская эмоциональность; мы бесконечно терзаем духовников напористыми вопросами «как спастись» и «что делать», но в глубине души, т.е. на самом деле, желаем исполнения собственных наивных и мелочных фантазий; в нашем сердце живет личное представление о Боге, а не Сам Христос, совершенно конкретно сказавший «соблюди заповеди». И порой «подвиги», которые мы пробуем совершать по житийным образцам, становятся уловкой, попыткой получить за свои усилия гостинцы от Всевышнего. Хочется праведности, идеала, тоска по Богу имитируется в понятиях юридизма или психологизма, т.е. того же эгоизма.

На Троицу, первую или вторую в жизни, М. пришла к ранней литургии и ждала, что снизойдет Дух Святой; потом осталась на позднюю и опять ничего не произошло. Каждый год в Троицын день она вспоминала тогдашнее разочарование и наконец поняла, чем ценен полученный урок: у Бога нет расписаний, времен и сроков, всё что мы имеем – дары, которые Он дает, если желает и когда пожелает. Та же М. испытала нечто сверхъестественное в совсем не подходящих условиях, на рынке, совершенно неожиданно; пришлось отойти в угол, поставить на пол сумки и отвернуться к стене, чтобы скрыть струящиеся по лицу слезы. В тот день она закупала провизию к проводам сына в армию; Божие утешение, как ей открылось позже, предваряло грядущую скорбь от разлуки.

Словом, не следует мучить себя и других недоумениями, бесполезно суетиться, надеясь достучаться до небес и получить оттуда гарантию вышнего благоволения; лучше дать место времени и довериться Богу; неверный образ Бога, который мы рисуем по своему образу и подобию, наделяя злопамятностью, брюзгливостью и мстительностью, порождает массу глупостей. «Господь не такой жестокий, как мы», говаривала одна старушка. Нельзя никогда допустить смрадную мысль: Он не простит!    что бы ты ни натворила, даже такое, чего сама не простила бы никогда и никому.

В святцах встречаются бывшие блудницы, которые, покаявшись, стяжали не только прощение, но и великие божественные благодеяния: кроме Марии Египетской, преподобномученица Евдокия (в инокинях Евфросиния, память 1/14 марта), блаженная Таисия (10/23 мая), преподобные Феодора (11/24 сентября), Пелагия (8/21 октября) и Таисия (8/21 октября). В «Житии святых Василия Нового и Григентия епископа» упоминается некая старица: «в молодости своей по внушению сатанинскому впала она в непотребство, однако вернулась в гавань раскаяния и, поскольку подвизалась богоугодно, была удостоена дара предвидения, который Бог дает искренне кающимся»[133].

Даже самая счастливая и яркая жизнь заканчивается смертью, переходом в иной мир, и ценным оказывается лишь собранное для вечности. По этой причине и существуют правила, ограничивающие сладость жизни, предписывающие воздержание от телесного ради духовного. Свое «не хочу» приходится заменить словом «надо», т.е. подчиниться церковному уставу, научиться слушать старших, имеющих больший опыт жизни в христианстве, воспринять дух терпения, целомудрия и смирения, открыть на практике целительный смысл молитвы и поста. Всё это и означает «работать в винограднике, трудиться над рождиями, т.е. над собою», говорит Григорий Палама и восклицает: «Сколь непостижимо велико  человеколюбие Божие! И награду нам обещает и дает – за то что потрудились над самими собою и для себя самих: приидите, говорит, получите жизнь вечную, от Меня богатно подаваемую»[134].

 

Но когда же, когда наконец произойдет исцеление? И как? И нельзя ли ускорить его с помощью аскетических средств, успешно применяемых святыми? Например, читаем, дева Феврония употребляла хлеб и воду через день, ложем имела узкую доску, молилась ночи напролет; чудная Домнина постоянно проливала слезы, питалась размоченной чечевицей, жила, отказавшись от состояния, в палатке из стеблей мелиссы; игумения Афанасия носила власяницу, спала на каменьях, рыбу вкушала лишь на Рождество и на Пасху; преподобные Марина и Кира 52 года не снимали тяжелых цепей – вериг, гнувших их к земле, трижды выдерживали без пищи Моисеев сорокадневный пост, никогда не мылись и, самое недостижимое для нас,  всегда хранили молчание[135]. Они мучали себя не ради «перековки» и  безгрешности, а ради любви ко Христу: наказывали тело, чтобы освободить дух, избавившись от плотоугодия, смириться в борениях и через смирение приблизиться к Богу.

Непременно нужно попробовать. Поделилась 3., как она упражнялась в бдении: когда глаза совсем слипались, умылась, как учили, холодной водой, погасила свет в ванной... и проснулась на полу в коридоре уже белым днем. Еще она приучала себя поменьше есть, по рецепту аввы Дорофея постепенно урезая порцию, пока не хлопнулась в голодный обморок прямо на улице.

И. Ф. чуть не повредилась разсудком: чтоб не спать, она, по рецепту современных греков, напивалась кофе и молилась с поклонами; днем раскалывалась голова, колотилось и болело сердце, но И. Ф. всё приписывала козням лукавого и не сдавалась. «Мощь кофеина и азарт полнощный легко принять за остроту ума», предостерегает поэт (Б. Ахмадулина); И. Ф. стали посещать видения: то будто змей из иконы Георгия Победоносца выползти покушался, то кот, живой и ею любимый, из темного угла кулаком погрозил. И.Ф., разумеется, вообразила себя борительницей с духами злобы поднебесной, сыпала духовными советами, намекая на особенные тайные познания: ведь аще у нас подвиги заведутся, тут же одолевает зуд учить и просвещать направо и налево.

Что ж, отрицательный результат тоже результат; И.Ф., полежав  в больничке, помягчела, а 3., заливаясь смехом, кстати и некстати цитирует старую лошадь из анекдота, которая пообещала победить на скачках, а пришла последней, и разъяренному – букмекеру что ли – невозмутимо объяснила: «ну, не шмогла». А победа обычно ведет к укреплению самоцена и, стало быть, приносит больше вреда, чем пользы. Критерии «успеха» в земном и христианском понятиях прямо противоположны.

Умеренность нужна во всем; без нее даже то, что служит на пользу, обращается во вред, и всё идет прахом[136]. Утверждает Иоанн Лествичник: насколько вера цветет в сердце, настолько тело успевает в служении. Вера святых двигала горами; они ходили по водам и воскрешали мертвых; поесть значило для них унизиться до вульгарной потребности, а молиться – «возводить мысль к Небу, не вознося с нею ни одной из земных забот». Так пишет преподобный Нил Синайский, и дальше: «прекрасно не осквернять чистого хитона; прекрасно всегда пребывать в чистоте; прекрасно иметь цветущее подобно розе сердце»[137]. Прекрасно читать Нила Синайского! Только не стоит заниматься сравнениями и приходить в ужас; и то сказать: там Нил Синайский, а тут... вошь в юбке!

Признаем с прискорбием: сегодня наставления святых отцов не столько помогают нам, сколько ввергают в отчаяние; мы не просто удалились от них по пути прогресса, а, можно сказать, живем на другой планете: дышим отравленным воздухом, едим отравленную пищу, пьем отравленную воду, получаем отравленное образование, забавляемся отравленными развлечениями и, как инопланетяне, бессильны вместить их способ мышления, не говоря уж о подражании в молитвенном и телесном подвиге.

Святитель Игнатий оценил эту печальную дистанцию более столетия назад и счел необходимым изложить учение великих аскетов в понятиях своего времени; сегодняшнего же человека пропасть куда более глубокая отсекает уже и от XIX века. И некому научить нас, как применять евангельские принципы, если задерживают зарплату, если начальница подалась в сайентологи, если муж мечтатель и бездельник, если детей кроме телевизора интересует только компьютер, если дико болит зуб, если во что бы то ни стало надо втиснуться в уходящий троллейбус.

Положим, ко львам не бросают; безнадежное одиночество среди торжествующей орущей и плящущей пошлости не назовешь мученичеством. И все же легко ли справляться с хроническим утомлением от тягостных серых будней и унылой неопределенностью, отнимающей последние силы! Где уж нам ходить по водам...

Но Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же[138]. Он не возлагает бремена неудобоносимые, не требует отчаяннного героизма и готов сию минуту выудить нас из пучины, как Петра, однако Петр сначала дерзнул, пошел; тут же усомнился, смалодушничал и оступился, а затем помолился, возопил ко Господу и обрел спасающую руку. Надо полагать, потопление много способствовало его самопознанию, но, как показали дальнейшие события, не сделало навсегда неуязвимым; видно, нам суждено тонуть и тонуть, прежде чем научимся верить не себе, а Богу, и, сознавая свое бессилие, всегда вопить к Нему, Всесильному.

«Путь к Господу в нас через нашу греховность, – пишет замечательная подвижница игумения Арсения († 1905). – Через неложное понимание себя человек необходимо придет к Господу, а ища Его в своем чем-нибудь, то есть в своих добродетелях, трудах и тому подобном, не найдет Его, Единого спасающего, а найдет себя». Как же так, возражает в письме П.А. Брянчанинов, брат святителя, разве не сказано, что внутри нас Царство Божие? Вот разница между теорией и практическим знанием; наставница Матушки схимонахиня Ардалиона придавала мало значения количеству поклонов и молитвословий; она порой шокировала сестер, нарушая приличия, пропуская службу или являясь на люди не по форме одетой;  юродствуя, она высмеивала упование на правило и давала пример совершенной свободы не только от грубых страстей, но и от всего внешнего, временного в искании Бога вечного. Старица учила не гнушаться требованиями обыденной жизни, не уничижать обстоятельств, в которые она помещает нас, не пренебрегать людьми, с которыми сталкивает судьба; не чуждаться ответственных послушаний, требующих напряжения всех чувств и способностей, и радоваться, когда в суетах и круговерти удобно обнаруживается наша пустая претенциозность, мелочность и сварливость. «В нас что другое есть, кроме греховности? – отвечала игумения Арсения П.А. Брянчанинову; –  если она будет вполне сознана, если не ложно поймет человек свою душу, то не поищет нигде опоры, кроме веры, и не увидит ни в чем спасения, кроме как в Едином спасающем». Царство же Божие «обретается в душах чистых и святых и есть конец искания»[139].

Сила этих слов и всей бесценной книги об игумении Арсении – в живом опыте нищеты духа, из которого они родились; в сущности же ее учение ничего принципиально нового не содержит: Православие никогда не приглашало в ослепительные горние выси и не призывало к умерщвлению враждебной плоти, но превыше всех добродетелей всегда ценило смирение, без которого, как говорила достославная амма Феодора Александрийская (†445), не спасет нас ни подвижничество, ни бдение, ни другой какой труд[140].

Смирение же, как мы условились в начале нашего повествования, состоит прежде всего в том, чтобы знать свое место, то есть свершать жизненный путь на тех стезях и в тех пределах, которые назначил женскому полу Бог, не ожидающий от всех одинаково, а кто сколько может. Надрывность помогает мало, а вот «не шмогла» – это по-нашему, это детское признание несамостоятельности и беспомощности без Него; одна девочка так толковала «остави нам долги наша»:  хоть я грешаю, но Ты и с грехами люби меня, пожалуйста, Господи.

Неотразимая Анна Петровна Керн, «гений чистой красоты», в ту пору, когда светская чернь, с перевесом на стороне дам, наперебой изощрялась в хлестком злословии, однажды ответила на la repartie vive (острое словцо) своего великого поклонника: «Зачем вы на меня нападаете, ведь я такая безобидная...». И кротостью привела его в окончательный восторг. А сильных, упорных, несгибаемых все равно хвалят за проявленное мужество; была охота присваивать чужое!

Смиряться – значит исполнять не свою, а Божью волю: Господь предназначил женщине быть матерью, конечно, не только в прямом физиологическом значении; имя Ева означает «мать всех живущих»; так вот, если согласиться с этой миссией и, не подсчитывая личной прибыли и убыли, по-матерински служить всякому существу под солнцем, откроется та самая тайна «вечной женственности», над которой бесплодно бьются светлые умы на протяжении всей истории человечества.

Слова, разумеется, редко убеждают; но вот любопытное свидетельство, взятое из интервью министра по чрезвычайным ситуациям. Удивляясь способности наших ребят-спасателей работать в экстремальных условиях по 3 – 5 суток (при установленной для человеческого организма норме 2 – 5 часов), газетчик спрашивает, почему всё-таки это возможно, откуда берутся силы? Министр отвечает вопросом: «Вы когда-нибудь пробовали спасти человека?». А потом рассказывает, как спецназовцы МЧС меняются на глазах, нравственно преображаются, что с религиозной точки зрения вполне достоверно: самоотвержение привлекает милость Божию; в газете об этом, понятно, ни слова.

Дивная мать Амвросия, автор «Жития одной старушки», свершившая свой земной путь как непрерывный подвиг жертвенного христианского служения, вот кто мог бы грамотно ответить любознательному корреспонденту. На войне, еще на Первой мировой, неделями не покидая лазарета, а позже в лагере, уступая свою пайку хлеба умирающему, она вполне испытала блаженное чувство исполненного христианского долга, которое называет «удовлетворением душевным». Она-то молилась и знала, откуда подается спокойная решимость оперировать под бомбами, с пулей в ноге таскать раненых, выхаживать холерных и тифозных; знала также и Кого благодарить за спасенные жизни: «Стрельба прекратилась, наступила полная тишина, и я подняла голову. Слава Богу, осталась жива; надо идти дальше».

Печалятся иные о строгости нашей «трудной веры»; церковные либералы во все времена хотят ее облегчить; вон у католиков имеет место молитвенный минимум, вычитать который каждому по силам, после чего имеешь право с полным спокойствием любоваться собой и самодовольно констатировать: мы сделали все, что назначено; а наша Церковь «предлагает своим чадам максимум, она указует им идеал, которого достигали великие отцы и к которому должны стремиться все верные»[141].

«Только в Церкви узнала, что такое праздник», – говорит Н.Ф.  Православие весьма разборчиво по части культурных развлечений, отвергая всё пустое, бессмысленное, низкопробное. Поверхностный взгляд видит, как за церковной оградой блистает и многое обещает шумное веселье: жизнь коротка, наслаждайся, «не дай себе засохнуть!», но там нет радости, той неотъемлемой, вечной радости[142], которую один Бог может дать. Архимандрит Георгий (Лавров), исповедник, прославленный во святых, писал одной девице: «Счастье мыслящего человека состоит не в том, чтобы в жизни играть милыми игрушками, а в том, чтобы как можно больше вносить света и теплоты в окружающих людей... Моя голубушка Катюша, если мы исполним эту заповедь (о любви к Богу и ближним) и подобные ей – то Царство Небесное наше! И о многом не нужно думать и скорбеть»[143].

Молитвенное правило христианина не зря предписывает  ежедневно неопустительно читать Евангелие; вот наилучший способ утешаться примерами обращения Спасителя с подобными нам грешницами: Он знал про них всё, но никого не отверг и даже не читал нотаций, а с любовью и терпением возвращал Своему заблудшему созданию статус чада Божия и надежду на исправление.

Мой, только мой

О слезы женские! С придачей

Нервических, тяжелых драм!

Вы долго были мне задачей.

Я долго слепо верил вам

И много вынес мук мятежных.

Теперь я знаю наконец:

Не слабости созданий нежных –

Вы их могущества венец.

Вернее закаленной стали

Вы поражаете сердца.

Не знаю, сколько в вас печали,

Но деспотизму нет конца!

Н.А. Некрасов.

«Я вон к тому пойду  исповедоваться»!; –  «Ты его знаешь?» – «Да нет... Красивый какой! Борода, как у Христоса!».

Этот случайно подслушанный в Даниловом монастыре диалог иллюстрирует, как мы выбираем духовника: по сорочьей страсти к тому, что сверкает и переливается; толпы кающихся дам собираются вокруг блистательных проповедников, особенно если их голоса звучат еще и по радио, телевизору интернету. Бывает, чада годами не имеют общения с духовным отцом, т. к. многообразная общественная деятельность не оставляет кумиру времени на исполнение его прямых и главных обязанностей.

Ученых неофиток привлекают ультрасовременные, подмывает выразиться, пресвитеры, которых в православной среде кличут обновленцами: там родной окололитературный жаргон, там с амвона цитируют не авву Дорофея, а Цветаеву, там излюбленная интеллигентская ирония, всё подвергающая сомнению, там уютный партийный дух, который, как известно, гарантирует  тесное сближение оппозиционеров любого направления.

Лиха беда начало: тех, кто искренне ищет спасения, Господь выведет на верный путь из самых глухих дебрей, конечно если они не отвердевают в убеждении, будто на Небо можно взойти вместе со всем своим пестрым имением, присобранным на стогнах безбожного града. Однако нередко выбор духовника оказывается причиной тяжелых недоумений, серьезных душевных травм и даже психических болезней.

История Церкви знает великих святых, которые уделяли особое внимание духовному окормлению женщин, вероятно, имея к тому призвание от Бога; девственники, монахи, подвижники, они благодаря цело-мудрию обладали даром смотреть глубоко и не сводить женщину к «владычице вселенной», «больному мотыльку» или «исчадию ада», видя в ней равноценного перед Богом человека, иногда совсем потерянного под нарядностью в одежде, внешним плетением волос[144] и прочими глупыми мелочами. Благодать дает, говорил, кажется, преподобный Иосиф Оптинский, не чувствовать разницы, мужчину исповедуешь или женщину.

Теперь, конечно, всё упростилось донельзя, число духовников сравнялось с числом священников, но выбор-то всё равно за нами и ответственность, следственно, на нас. Проблема существует, вероятно и всегда существовала, просто некому было о ней сказать, женщина приучена молчать в Церкви. Теперь, когда немые заговорили, написан даже роман, «Бог дождя» М. Кучерской, рекламируемый книгопродавцами как «повесть о запретной любви», в котором больной вопрос исследован на пределе искренности и скрупулезной честности. Еще ценно, что ситуация предстает  в развитии: безобидный интерес девушки к «человеческой» стороне жизни духовника постепенно переходит в эмоциональную зависимость, а затем в требовательную любовь к нему.

 «Он будет господствовать над тобою»[145]. Повеление Божие живет в женщине как естественный закон, и потому ее самолюбие предпочитает покориться мужчине, а не другой женщине; даже вполне самостоятельная, даже во всем отчаявшаяся, ну, исключая совсем уж прожженных, в ком и естественный закон не живет, женщина втайне хранит капельку надежды обрести хозяина, опору и защиту, вождя и кормчего в напастях житейского моря.

И как же легко принять желаемое за действительное! «Я теперь не одна, у меня есть духовный отец, и какой! Каюсь, я гордилась тобой, мой любимый отец. Как же смогло мое слабое сердце выдержать твои милости, которыми ты щедро оделял меня…»[146]; подобные излияния подкрепляют саркастическое замечание одного психолога: «женщина хочет, чтоб над ней властвовали».

Нас подкупает внимание, наши рыхлые души завораживает слово, сказанное безапеляционно, нас пленяет выволочка при исповеди, жесткость требований, повелительная строгость: «на поклоны поставлю!»; всякая резкость мобилизует, создавая видимость долгожданной определенности; тыканье и прочее хамство вовсе не отталкивает, а, наоборот, придает отношениям свойский тон, этакую родственную фамильярность и близость: «Батюшка стал обращаться со мной как со своей, как с близкой, с которой можно не церемониться…»[147].

Понятно, чувства постепенно раскрепощаются: женская природа остается неизменной; вступает в силу желание опекать и защищать батюшку, заботиться о нем, делать подарки, тем дороже, чем больше соперниц; почему-то учащаются сложные духовные коллизии, требующие его особо пристального внимания и руководства, и, конечно, удачно разрешаются и венчаются восторженным «ах! он меня ведет!».

Для подобного идолопоклонства возраст любимого батюшки роли не играет: старец он или едва достиг тридцати, главное, он есть, значит, всё в порядке, всё как положено, ведь чуть ли не во всех книгах говорится, что без руководителя не спастись! «Я не присваиваю себе никакой власти над Вами, но, подавая Вам совет, предоставляю Вашей воле, исполнить его или не исполнить» – осторожничал святитель Игнатий; в наши же дни приходится слышать о молодых священниках, с первого дня наставляющих своих чад на слепое повиновение и лихо перекраивающих чужую жизнь, втискивая многообразие Божиих созданий в прокрустово ложе интерпретируемых ими на свой лад указаний, вычитанных в уставах и патериках.

Батюшки, разумеется, желают доброго, и вычитали они всё правильное, и говорят всё верно; они только пока не различают, кому что посильно и полезно; этот дар приходит с опытом, не столько пастырским, сколько молитвенным, если позволительно отделять одно от другого. И, Боже сохрани, не осуждая, всё-таки следует признать, что благодать священства не исключает ошибок, т. к. не страхует от греха, в частности, столь свойственного мужчинам упоения властительством. Обладая евангельским знанием, следовало бы измерять достоинства духовников Истиной: разве Христос кем-нибудь повелевал? кого-нибудь унижал? использовал чье-нибудь поклонение?

Воспитуемые чада, бывает, бунтуют, восстают, распускают нехорошие слухи, пишут жалобы и некоторые священники, извлекая тяжелые уроки, со временем научаются осторожности, чего, к сожалению, нельзя сказать о нас. Женская душа, признав авторитет, подчиняется с удовольствием, но уж единственно духовнику; другие авторитеты, если были, мать, отец, муж, меркнут и сходят на нет, и батюшка поневоле становится всем; но тогда, по нашей неподотчетной логике, он обязан заменить собою мужа, мать, отца. Конечно, это не декларирируется, но чем же еще объяснить раскаленную атмосферу вокруг знаменитых духовников: интриги, скандалы, сцены ревности; самое печальное, пребывание вблизи старцев, кажется, никого не исправляет, не смиряет, а, напротив, прибавляет кичливого самодовольства вперемешку с мазохистским удовлетворением.

«Иногда батюшка устраивал «шок», с восторгом пишет монахиня, цитированная выше, т.е. внезапно, без всяких причин, становился холоден, глядел мимо, отказывал в беседах, гнал домой. Эпизоды подобного свойства встречаем в воспоминаниях об иеросхимонахе Сампсоне: он демонстративно, без комментариев, вдруг отстранял, отказываясь принимать, какую-нибудь сестру и приближал к себе другую, которую по прошествии времени ожидала та же участь. Обучал бесстрастию? но девушки, не понимая в чем провинились, борясь с искушением заподозрить любимого батюшку в издевательстве, впадали в истерику и тоску; ведь им, как иноплеменным рабыням, ничего не растолковывали, просто унижали, добиваясь, по-видимому, именно рабского, бессловесного, абсолютного послушания. Такой метод окормления, увы, не редкость: духовники и замуж отдают на мучения, и имущества лишают, и в прислуги определяют, запросто распоряжаясь вверенной им девичьей судьбой.

Никакими благими намерениями нельзя оправдать подобные воспитательные методы в христианстве, непреложные свойства которого честность и чистосердечность, т.е простота во Христе. Стремясь к покаянию, грешница полностью раскрывается на исповеди, священник же, используя информацию об ее изъянах, в форме игры, правил которой она не знает, фактически навязывает выбранную им манеру поведения и потом ее же беспощадно за это карает. Не разумея смысла и не получая шанса объясниться, она теряет всякие ориентиры и запутывается душевно и духовно. А всё потому, что человек в рясе, став на ее пути, подменил собою Христа.

В конце концов, разве не естественно для нас, еще не доросших до вышеестественного, испытывая любовь и восхищение, добиваться взаимности? Вот одна весьма культурная дама в мемуарах о всемирно известном нашем священнике трогательно повествует, как она им руководила: обличала, советовала и утешала, когда он рыдал на ее плече. Почему бы нет: святитель Игнатий не выдумал же, что «женщина видит совершенство в своем идоле, старается его уверить в том и всегда преуспевает», а впоследствии «часто сама делается его идолом»[148]. Вопрос только в том, какая польза от подобного окормления, кто кого и куда ведет? 

Распространились ласкатели, которых прежние старцы остерегали бояться как огня. Каешься в зависти, а он: «нашла чему завидовать, ты ее не знаешь»; жалуешься на лень: «ну, это не страшно, нельзя много требовать от себя, надорвешься»; исповедуешься в неприязни и обиде на Ф., а он хлопочет: «я скажу, чтоб она извинилась». Духовник-друг, стоит рядом и защищает от враждебного мира. «С наслаждением прочел Ваше письмо и (не сердитесь!) давал читать кое-кому в назидание. В его строках вся Ваша пылкая, чистая, прекрасная душа», и прочее в том же возвышенном, губительном для адресата стиле.

Между тем автор слывет почти уже старцем и возглавляет женскую общину вроде монастыря, теперь это в большой моде. В России, за всю ее историю, устроились, кажется, всего четыре женские обители, созданные, по особому смотрению Божию, попечением святых мужей: Серафима Саровского, Зосимы Верховского, Амвросия Оптинского, Варнавы Гефсиманского.

Вот еще образчик. «Я так о тебе молился... я плакал! Никто тебя не поймет, но мне Господь открыл... давай подумаем вместе, как помочь горю». Она слушает, не поднимая глаз от ужасной неловкости, так как начисто забыла, чего наговорила, рисуясь, на прошлой исповеди, и недоумевает, что именно исторгло его молитвенные слезы. Несомненно, его слова произвели впечатление, легко догадаться, какое: он миловидный иеромонах, ему двадцать восемь, она миловидная девица, ей двадцать. Однако расплата постигла, как водится, только девицу: когда ее многозначительные взгляды и вздохи сменились нервными выпадами и дерзкими упреками, а затем дошло до публичного скандала, духовный отец, пылая праведным гневом, изгнал бедняжку вон.

Кажется, наступает время, когда никого уже не пугает угроза подмены, профанации святого дела духовного наставления. Обожаемый батюшка и в самом деле «обожается», занимает Божие место: «Ой, спаси Вас Господи, батюшечка, Вы помолились  и все уладилось!»; «Он меня буквально спас, буквально!»; «Я только на его службы хожу. Тогда и помолюсь, и поплачу; а если кто другой служит  как бревно стою»; «Богу не угодишь,  батюшка отмолит, а батюшке не угодишь  кто тебя отмолит?»; «Он прозорливый... не веришь? Смотри, как бы с тобой чего не случилось, он всё про всех знает, наш отец!». И так произносят слово «отец», что невольно всплывает в памяти: «отцом себе не называйте никого на земле»[149].

Живут послушницами в мужских монастырях, терпя их суровость и неуют,  и, как «незаконные», мирятся с притеснениями, откровенной неприязнью остальных братий, используются на самых черных, тяжелых работах, например, по двенадцать часов в день подносить кирпичи или очищать их от старого раствора; а на жалобы батюшка отвечает криком и угрозами отправить домой, отказывает в исповеди, сплошные недоумения и безутешные рыдания.

Описывая в цитированной книге момент своего пострига, автор любуется новым именем: «Олимпиада, любимая и любящая духовная дочь Иоанна Златоуста, к которой он писал письма из ссылки: в них видна вся их взаимная любовь и тоска Олимпиады по духовному отцу во время разлуки… так вот какое имя дал мне батюшка!». Она вспоминает, как подавала ножницы батюшке, взгляд батюшки, довольную улыбку батюшки; ну не обидно ли: обьятия Отча сузились и умалились всего лишь до объятий батюшки.

О женских обителях обожаемые отцы отзываются с высокомерной категоричностью: «Какие сейчас монастыри! Старцев нет, стариц и подавно, игуменья  только администратор, одни труды и бабьи свары!».

О. Кирилл (Павлов) в свое время с тонкой деликатностью высказывался на эту тему: «Не знаю... надо самому лично побывать в женских обителях и посмотреть на их духовную жизнь, чтобы сделать какое-то заключение... Хоть и скудна в духовно-нравственном плане жизнь в возрождающихся обителях, но все-таки там собрана община во имя Христово. И если человек пришел туда с целью спасения своей души, думаю, Господь, имиже веси судьбами, будет подавать ему и утешение, и подкрепление, и совершенствование в духовной жизни»[150]. Наверно, нужно всю жизнь провести в Лавре, где тоже не всегда тишь да гладь, чтобы приобрести опыт мудрой осторожности. Зато младостарец с пятилетним священническим стажем фактически внушает воспитанницам, что грамотное окормление можно иметь лишь при его ногу и вообще Дух дышит на одном его приходе в центре столицы.

Если же чада все-таки устремляются в монастырь, подданства, так сказать, они не меняют, и держись, игуменья! «Почему ты жуешь все  время?» – «Нам батюшка благословляет... Чтоб  не унывать.» – «Отчего же ты непрерывно унываешь?» – «Я только батюшке могу это сказать!» – и надменный взгляд, и дерг плечиком, и увлажнились глазки. В наши дни, когда в монастырях трапезуют до четырех раз в день, любвеобильный батюшка подражает преподобному Серафиму, оделявшему голодных дивеевских сестер знаменитыми ржаными сухариками, погрызть и заморить червячка.

Наговаривают сумасшедшие деньги, изливая жалобы и выслушивая наставления батюшки по телефону, воруют из церковных кружек, чтоб купить батюшке подарок, инсценируют тяжелый недуг, чтобы попасть в больницу, а оттуда сбежать, конечно, к батюшке, он-то поймет, пожалеет и образ его еще ярче засияет на фоне монастыря-освенцима.

«Охранитесь от пристрастия к наставникам», – призывает  святитель Игнатий. Легко сказать, но как последовать его словам? Может быть, единственное радикальное средство – спастись бегством?

«Ничего не помогает», –   грустно  усмехается Т. – даже когда сознаешь. Меня к нему старец благословил в Лавре, тем и оправдывалась. Ну, стала замечать, что нравится исповедоваться, что ищу его глазами все время, что интересничаю, даже стараюсь ничего такого не делать, о чем стыдно ему рассказать. Молилась... ух, молилась! Состояние такое бывало… возвышенное, теперь только, спустя годы, понимаю: ведь и молилась не Богу, а для него».

Ох, как похожи мы на чеховскую Душечку: жила  с лесоторговцем – снились горы досок, вышла за ветеринара – увлеклась ветеринарией. М.Т. однажды ясно поняла, что духовник стал стеной между ею и Богом и придется заклать эту привязанность, как Авраам Исаака. Но тянула и тянула, пока Господь Сам всё не устроил: перевели его.

Когда, при большевиках, посадили ее духовника, Л. впала в тоску и отчаяние: «Ну, будто карабкалась по лестнице, прислоненной к стене, а стена рухнула». Но задумалась, почему так попущено, и поняла, и не искала с тех пор земной опоры, и всем советовала выбирать священника попроще, но добросовестного, который примет исповедь и разрешит от грехов, а ожидать большего нечестно пред Богом.

Разбойник в доме

Пересмотрите все мое добро,

Скажите – или я ослепла?

Где золото мое? Где серебро?

В моей руке – лишь горстка пепла!

Марина Цветаева.

На заре перестройки в популярном толстом журнале напечатали повесть из церковной жизни: весьма развитая героиня постарше бальзаковского, но еще цветущего возраста, находясь в религиозном поиске, посещает мужской монастырь, где вроде занимается чем в монастыре положено: выстаивает богослужения, читает духовные книги, любуется природой. Но в конце игумен, к которому она часто обращается с богословскими вопросами, сурово просит ее покинуть обитель. Всё на полутонах и намеках, однако ясно, что несчастный монах влюбился в прекрасную во всех отношениях даму, то бишь паломницу, от лица которой ведется рассказ.

В те же годы появилась замечательная повесть Олеси Николаевой, «Инвалид детства»: примерно того же возраста особа приезжает в мужской монастырь вызволять из пут мракобесов сына-подростка; религиозных запросов у нее пока нет, поэтому в общении с кем бы то ни было она автоматически пускает в ход женские чары,  без определенной цели, просто «сводить с ума» ее привычка, ставшая второй натурой. В среде «некультурных» верующих обычная для нее манера поведения выглядит диковато, и она интуитивно сознает, что получается как-то смешно и невпопад. Ну а придет в Церковь? Не превратится ли в богомолку из первой повести, применяющую те же тривиальные приемы, но более изощренно и тонко?

Для грехов этого ряда мы знаем название «блудная брань», «блудные помыслы» и, когда они бушуют в нас, то, само собой, исповедуемся, а также применяем молебны мученикам Моисею Угрину и Фомаиде, однако вряд ли хорошо понимаем, сколь неистребимы вирусы этой мерзости, живущие в нас, по удостоверению патериков, до самой смерти. С детства они всеиваются со страниц, сцен и экранов и пышно процветают в душе, обреченной, ради материнства, на влечение к мужу; «Из ребра твоего сотворенная, / Как могу я тебя не любить?» (А. Ахматова).

В любую эпоху, независимо от убеждений, социального происхождения и рода занятий, женщины мечтают о большой и чистой любви, которой придается непомерное, первостепенное значение; психологи  объясняют это, во-первых, стремлением к признанию: чего стоит моя уникальная, неповторимая личность, если меня никто не выбрал, не восхищался, не прославлял! Во-вторых, в нашу душу вложена Творцом потребность в самоотдаче, служении другому. В-третьих, имеет место потребность в алых парусах,  ярких чувствах и острых переживаниях, которая затмевает горечь неизбежных жертв и возможных страданий.

В поисках романтического рая женщина увлекается в царство сладких грез; благородный Гастон, плод наивных мечтаний Насти в пьесе «На дне», уступил место столь же примитивным, но ярко и современно раскрашенным героям дамских романов и телевизионных сериалов, в сюжетах которых всегда побеждают добро и справедливость. Некоторые, придерживаясь распространенного мнения, что ничто под луной особенно не меняется, говорят, мол, женщины всегда склонны к сентиментализму, и двести лет назад их умами владела Жорж Занд; но все-таки ж не Екатерина Вильмонт!

На таком культурном фоне и происходит столкновение  с реальностью: общественный стереотип предписывает женщине рискованные приключения в любовной сфере считать основополагающим стержнем всей жизни, а тотальная пропаганда масс-медиа просто не позволяет остаться в стороне, если не хочешь выглядеть уродом. Притом никто не предупреждает, что великодушные рыцари повымерли давно, а драконов и разбойников в окрестностях хватает.

Первый опыт часто приводит к тяжелому разочарованию и мукам совести; так называемая внебрачная связь в девичестве калечит женщину; внутренняя потребность хранить чистоту не устаревает, ибо вместе с телом растлевается неокрепшая душа; «вместо мудрости – опытность; / Пресное, неутоляющее питье» –  засвидетельствовала поэтесса серебряного века. Мужчина, как хозяин положения и владелец исходного ребра, всегда готов виртуозно и творчески переосмыслить любой нравственный запрет, выудив из недр истории, а то и самостоятельно сварганив подходящую к случаю философско-психологическую подоплеку; так ведь и родилась художественная литература.

Женщине же, вопреки современной тенденции «не откладывать на завтра то, чем можно насладиться сегодня»[151], приходится считаться с отчетливым «нельзя!», трубным гласом звучащим в душе, которая захлебывается и тонет в мутных потоках вины и тревоги. Может, сидит в генах старомодное понятие российского менталитета: не так живи, как хочется, а как Бог велит; любовь у нас вовсе не абсолютный синоним счастья; любовь не утоляет мук совести при нарушении супружеской верности, не оправдывает счастья ценой чужих страданий, не окупает нравственного осквернения от незаконного, краденого удовольствия; вспомним Катерину в «Грозе» Островского или Анну Каренину: каждая из них ощущает себя преступившей нравственный закон, т.е преступницей, осужденной к заслуженной погибели. Хотя дело, может быть, не столько в национальности, сколько в вере; Татьяна Ларина ради святости брака прогоняет Онегина, Лиза Калитина отказывается от женатого Лаврецкого,  Джейн Эйр отвергает любовь сэра Рочестера, узнав о его жене, недееспособной, но живой. Неуправляемый произвол личных пристрастий привел, как видим, к преобладанию разводов и обилию нечистоплотных связей.

Враг изменяет, говорит авва Исаия, вожделение по естеству, необходимое для супружеской жизни, в срамное похотение; погоня за «любовью» есть извращение материнского инстинкта, опошление Божьего дара: плотское соединение с мужчиной вместо средства к рождению детей становится средством для самоутверждения и удовольствия. Особенно последние двадцать лет; скольких женщин сбило с толку активное секс-просвещение в прессе и по телевидению, они перестали доверять собственным ощущениям и увлеклись заботами о достижении пропагандируемого СМИ супернаслаждения, совсем не свойственного строению женского организма.

Психологи уверяют, что, подлаживаясь под статус источника удовольствия для мужчин, сводя внутренний мир к инстинкту самки, женщина совершает предательство по отношению к себе самой; по сути дела, она заведомо исходит из своей неполноценности по сравнению с мужчиной и расплачивается за обеднение собственной личности болезнями, причем не только нервными, но и физическими.

Даже в деловом мире умелые, сильные и стойкие побеждают в первую очередь за счет женственности и привлекательности. Между прочим, нормальных мужчин, лишенных комплекса неполноценности, раздражает, когда самая сухая по содержанию беседа о цифрах и отчетах в ситуации с  женщиной непременно приобретает оттенок флирта; соответственно снижается оценка ее как партнера по бизнесу или государственного деятеля. Стоит ли обижаться, что миром правят мужчины.

Лучшие годы растрачиваются на приманку петухов, на фальшивую игру, в которой, несмотря на внешние победы, расплачивается женщина: жизненные силы оскудевают, наваливается неясная тоска, беспокойство, а к сорока годам в наличии остаются больницы, операции, душевная пустота, одиночество, истерическое озлобление, ну и «святая ложь воспоминаний» (Ин. Анненский). Сколько эфирных созданий с репутацией «прекрасной дамы», «музы», «мечты поэта» в старости уподобляются мерзкой старухе Изергиль, хвастающей прежними амурными похождениями! Как жаль: одаренная, неглупая и образованная дама, О. А., актриса, автор чудесных рисунков, красавица Серебряного века, которой посвящали стихи Н. Гумилев, О. Мандельштам, М. Кузмин, с возрастом забрасывает всякое творчество, проклинает одинокую жизнь, видит в снах «неизвестных поклонников» и перебирает в дневнике упущенные возможности: зачем ушла от того, зачем не вышла за этого.

И чего же стоят в конце концов увлекательные флирты и романы? Поэзии вечно свойственно маскировать блеф: Дон Жуан прикидывается одиноким, никем не понятым, усталым, гонимым, и она раскрывает объятья, чтобы согреть, накормить, утешить, спасти; впрочем, большинство женщин, соображающих обоими полушариями мозга, умеет раскусить своего героя и тактикой «материнской» игры захватить его, подчинить своей власти, а впоследствии ему же мстить за свои ошибки, за то что он не стоит и никогда не стоил потраченных фантазий, нервов и усилий.

Всей этой романтике цена такая же, как воплям лягушек в болоте ранним летом, можно лишь удивляться никогда не ослабевающему к ней интересу, который цепко держит нас причастными океану порока, захлестывающему окружающий мир. Считается, что интимные отношения обязательны, что без них женщине плохо; на самом деле ничто так не вредит женской психике и здоровью, как неподобающий выбор и неправильная, мимолетная, легкомысленная связь.

В последние годы стал банальным сюжет СМИ о девушках, проданных в гарем, о девушках, принуждаемых к проституции, о девушках, изнасилованных и убитых, о девушках, годами терзаемых маньяками в подземельях. Но ведь, как правило, трагедия начинается с добровольного согласия заработать легкие деньги, сесть в машину к незнакомцу, войти в чужую квартиру, поехать неизвестно с кем в лес «на шашлыки». 

Сжимая кулаки, Ю. рассказывала о племяннице, которая в пятнадцать лет пережила надругательство и потеряла из-за этого веру. Ю. мучилась, не находя объяснений, почему Бог допускает такие кошмары. Та девочка глубокой ночью возвращалась с дискотеки. В книге У. Фолкнера, «американского Достоевского», описан подобный эпизод; спустя годы героиня, пересматривая трагедию, совершившуюся в юности, обвиняет себя: имея две руки, две ноги и глаза, она должна была бежать как можно дальше от пропитанного грехом места, где оказалась, опять-таки, по своей воле. Да и потом: орать, царапаться, отбиваться; почему-то медлила... из любопытства? Тлетворность, резюмирует она, есть и в случайном взгляде на зло; нужно сказать ему «нет» еще не зная, не исследуя, что оно такое, не приближаясь к нему «только посмотреть».

Даже если мы всё уже поняли и отреклись, даже если церковный брак, или возраст, или монастырь надежно ограждают нас от явного блуда, Евина страсть любопытства держит двери сердца открытыми для отравляющих грез, и хотя бы «тонкая сила тьмы» пряталась за семью печатями внешнего благочестия, «в доме скрывается разбойник», говорил Антоний Великий.

Испытываешь неловкость, когда старушка-схимница выкапывает из-под кровати толстый альбом с бархатной розой на обложке и, победоносно сияя, выкладывает фотографию завитой раскрашенной матрешки в вычурной позе. Узнать нельзя, но конечно догадываешься, что это она полстолетия назад, и невольно думаешь: чем же полны ее воспоминанья, или, по-ихнему, помыслы? Неужто и доселе она отождествляет себя с той, в альбоме?

Чтение мемуаров знаменитых женщин открывает непреложную закономерность: память, случается, подводит касательно времени и пространства, но тщательно сохраняет лестные для автора ситуации и комплименты, полученные в течение жизни, к примеру: «со смехом вспоминаю, как ходила окруженная своими кавалерами! Вся панель Невского была запружена»; «я выглядела прекрасно… у меня была красивая большая коричневая шляпа с черной смородиной, очень естественной»; «бедный И.П. писал мне: сравнивать вас с вашими подружками все равно что сравнивать бриллиант со стекляшками».

Может, не все похвалы запоминаются, но уж во всяком случае касающиеся тех свойств нашей богатой натуры, в которых мы не вполне уверены; скажем, А.Я. Панаева, компенсируя двусмысленное положение гражданской жены Некрасова, в своих воспоминаниях с филигранной тонкостью дает понять, что именно она направляла и корректировала взаимоотношения литераторов в кругу революционно-демократического журнала «Современник». Л.Ю. Брик в подробностях описывает мимолетную встречу на улице с Распутиным, удостоившим ее незабываемого похотливого взгляда. Анастасия Цветаева в  девяносто лет мило флиртовала с молодыми людьми, и, если судить по ее запискам, не без взаимности.

А те, которые не пишут мемуаров?

«Нет, я – нет, отмахивается Э., когда льстят, я всегда спрашиваю: вам от меня чего-нибудь надо? Скажите прямо!»; «Ух ты, какое кокетство!» –  поддевает ее собеседница.

Кокетство... ну, кокетство описанию не поддается; оно, как искусство, неопределимо, неповторимо и, когда надо, не различимо теми, на кого направляются его отточенные стрелы; кружева, бисер, импровизация, врожденный талант мгновенно избирать подходящие к случаю средства: беззаботный лепет или, наоборот, как бы вымученная скупая речь с намеком на невыразимую грусть; беспомощная детская улыбка или похожий на блеск клинка стальной взгляд из-под внезапно вскинутых ресниц; наивное щебетанье или многозначительное молчание, символ преждевременной мудрости, в которой сто-олько печали.

Не всегда этот неисчерпаемый арсенал служит призывом к флирту; он применяется во всем разнообразии, чтобы, как призналась одна симпатичная инокиня, «дело сделать»: получить нужную бумагу, пройти без очереди, купить подешевле, добиться разрешения, выклянчить пожертвование... Шустрым монастырским экономкам и сборщицам, стоящим, несмотря на запрещение Патриарха, с нищенским ящичком посреди Вавилона, победа приносит чувство глубокого удовлетворения, ибо, по признанию одного из Карамазовых, что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. Однако, коль мы не иезуиты, цель средств не оправдывает, и мутный осадок от рискованной игры загаживает душу; пусть факта греха нет, ни пожелания, грязь остается, ведь сравнительно с мужчиной женщина гораздо драматичней воспринимает душевное осквернение, даже избежав физиологического. Как важно наблюдать за собой, понимать себя, называть вещи своими именами и нести ответственность за свои мысли и поступки, судить себя не с позиции самки, а с позиции человека.

Конечно, эти предостережения имеют смысл, если мы стремимся не к видимому только благочестию, а к состоянию девственной невинности, т. е. к совершенной свободе от власти порока, неложному целомудрию, истинной чистоте сердца, ибо иное дело быть воздержным и иное чистым, учит преподобный Иоанн Кассиан.

«В женщине преобладает кровь, в ней с особенною силою и утонченностью действуют все душевные страсти, преимущественно же тщеславие, сладострастие и лукавство; последнею прикрываются две первые». Так припечатывает нас святитель Игнатий.

Хоть гырше, да инше

Себя и свой жребий подарком

Бесценным Твоим сознавать...

Б. Пастернак.

Говорят, что Бог все грехи человеческие терпит, только ропота не оставляет без наказания, которое, в частности, в том состоит, что всё наше доброе: труды, молитвы, покаянные слезки ропот перечеркивает и обращает в прах, в ничто.

М. С., живя в миру, грезила о высоком, душа ее томилась и жаждала подвига: ну как положено,  ночь в молитве, день в посте. Опасаясь, однако, своеволия, грамотные же, книжки читаем, приставала к духовнику, а тот отмалчивался. Долго ли, коротко ли, пришла М. С. в монастырь. «Как в огне горела: от работы падала,  не поднять руки перекреститься! А несправедливости, грубость, обиды! ну сил нет! Выпросилась к батюшке, жалуюсь, всхлипываю, и вдруг замечаю – он  смеется! Ты, говорит, вроде подвига просила?». Блаженная Феодора говорила: крест Христов видим, и о страстях Его читаем, а между тем и малого оскорбления не переносим, несчастные[152].

Ропотливость, во-первых, от неразумия; «пишет мне простая горожанка: я девушка,  и девушка хороших правил, только у меня есть один грех: роптаю!» – веселился старец Амвросий, цитируя одну свою корреспондентку. Промысл располагает обстоятельства к нашему спасению, желая даровать нам вечное блаженство на Небе, а мы по дурости своей гораздо прилежнее ищем благополучия временного, потому и кипятимся, и возмущаемся, и не находим покоя в жалких попытках привести неисповедимые намерения Создателя в соответствие с нашим комариным кругозором; так что, во-вторых, ропотливость от гордости. Ругаем страну, поносим власть, порицаем неудобную эпоху: старцев нет, например. «Старцев? А что вы хотели спросить?» – вежливо интересовался один священник.

Столетие назад одна благочестивая вдова напечатала записки о том, как ее наставлял на путь истинный о. Иоанн Кронштадтский. Читаешь их и мороз по коже, потому что за бесхитростным повествованием генеральши проступает страшноватенькое «вечноженственное», глухое самоупоение, перед которым вынужден отступать и самый гениальный духовник: она просит благословения на монастырь: «у меня нет своей воли, батюшка, как вы прикажете», но все восемь лет, охваченных дневником, так и мотается с места на место: в Орле хорошая игуменья, но «мало духовности», в Леушине кельи нет приличной, на подворье в Петербурге  сыро... и всюду слишком много «отвратительных людей, носящих маску святости». Она добросовестно, для истории, записывает слова о. Иоанна, отнюдь не принимая их на свой счет, например: «ничего нет тяжелее, как быть духовно слепым», и заливается слезами, искренне не понимая, почему холоден с ней батюшка, как видно, временами изнемогающий от тщетности своих усилий[153].

А преподобный Авмросий письменно отбивался от благодетельницы, которая, пожертвовав деньги, глаз с них не спускала, все траты критиковала: и дом слишком большой строили, и рабочим слишком много платили, и, разумеется, духовность хромает... А сколько бумаги, чернил и драгоценного времени извел великий старец, урезонивая монашек, вечно недовольных и пеняющих на внешние обстоятельства: «Чадце мое», начинал он и присовокуплял разные эпитеты: «чадце мое двоедушное, мудреное, приснонедоумевающее, парящее, мечтающее, увлекающееся, многозаботливое, бедное мужеством, богатое малодушием, храмлющее на обе плесне, планы свои и предположения скоро изменяющее... Дарований духовных ищем, а кровь проливать – жаль себя, хочется чтоб никто не трогал, не беспокоил, чтоб не унижали, не обижали», а если что не так, всё бросить и бежать; хоть гырше, да инше»[154].

Вот вам старец! Что вы хотите спросить? Разве не тем же и сегодня мы объясняем свои «несовершенства»: ох, не там живу, не с теми людьми водворилась, как мадам Бовари, которая считала, что где-то на земле есть специальные места, назначенные для произрастания счастья.

В-третьих,  ропотливость от зависти.  Крошка Доррит, героиня Диккенса, помещена в ужасающие обстоятельства: долговая тюрьма, где она родилась и где проводит день за днем возле старика-отца, капризного жалкого позера, порочный бездельник брат, вымогающий заработанные ею гроши, легкомысленная сестра, вечный источник тревоги, и нищета, нищета, с неизбежными унижениями, с зависимостью от господ, далеко не всегда совестливых и благородных. Однако добрая девушка встречает так много людей, нуждающихся в участии, и так радуется, когда удается облегчить чьи-то горести, что не успевает задуматься о несправедливости судьбы к ней самой.

В том же романе молодая, красивая, образованная и свободная от попечений мисс Уэйд являет не редкий, особенно у женщин, пример чуть ли не наслаждения самоистязанием; природные преимущества: внешнюю привлекательность, способности, интеллект она пускает в оборот как личный капитал, а сиротство и бедность служат перманентным поводом к ненависти; щедрые люди, готовые сострадать и помогать, встречают вместо благодарности ожесточенный отпор горделивой души, всюду подозревающей оскорбительную жалость, обидное снисхождение, демонстрацию превосходства: ведь они  не сироты, они не бедные.

Конечно, мисс Уэйд далеко до Урии Гипа, вероломного чудовища, выведенного тем же Диккенсом или, тем более, до Яго у Шекспира; женская зависть мелковата и не так агрессивна, как мужская, она не покушается на замысел Создателя с готовностью преступить Его закон; Иезавель не завидовала пророку, а боролась за сферу своего влияния. Женщина соперничает только с женщиной; прав Ницше: «разве было когда-нибудь, чтобы сама женщина признала в каком-либо женском уме глубину, в каком-либо женском сердце справедливость… до сих пор к женщине относилась с наибольшим презрением женщина же, а вовсе не мы»[155].

Тут есть своя мера; никому не придет в голову состязаться с красотой и деньгами, скажем, Анджелины Джоли, но как могла попасть в телевизор эта лахудра, с которой мы в одной школе учились! Или вот знаменитейшая, всеми признанная, но, увы, постаревшая балерина открывает приятелю чужие секреты: «ты видел, А. ни минуты не стоит, вертится, прыгает, чтобы никто не успел рассмотреть, как она некрасива!»; «Ты заметил, как В. мельтешила и суетилась, стараясь заменить ушедшую грацию и красоту»; «С. тоже, грустно смотреть, все еще думает, что у нее молодое тело».

Г.Д. столкнулась с трудностями в отношениях со свекровью и, как христианка, старалась понять причину ее неприязни; прошли годы, пока Г.Д. догадалась: ее слишком хвалил и одобрял свекр; «ага, понравится мне, если мой муж станет нахваливать невесту сына?».

Далеко не всегда зависть проявляется так просто и открыто: гораздо чаще она сохраняется в тайне и прячется так глубоко, что ее не осознают даже тогда, когда она полностью правит и руководит подвластными ей. Завистники живут в постоянной тревоге о несправедливости к ним слепой судьбы, истязаемые вопросами: почему она, а не я? почему та красивее, а эта богаче? почему я не родилась в Америке или Париже, где живут лучше нас и всё время улыбаются?

Зависть – идеология марксизма-коммунизма: великая пролетарская революция обещала всеобщее равенство, покончив наконец с привилегиями богачей. Впрочем, и капиталистическая идеология строится на той же зависти, простодушно выраженной, например, в рекламе: «Соседи вам позавидуют!», касающейся посуды, отделочных материалов или турпутевок.

Если отважиться проанализировать, чему ты завидуешь, можно открыть о себе нечто новое, например, удовольствие, испытываемое от чужой неудачи, именуемое злорадством. «Какая Д. умная, – роняет одна актриса о другой – отлично знает про свои ужасные короткие руки и удлиняет их цветком или веером». «Бедная, бедная, – причитает П. о своей подруге, – ей ведь уже тридцать стукнуло, и всё одна, где у мужиков глаза!». «Ничего не умеет –  вздыхает М. о своей невестке, – ни обед сварить, ни рубашку постирать, что поделать, мать не научила!».

Говорят, зависть единственный из грехов, который не приносит никакого удовольствия; «зависть сдавливает горло спазмой, выдавливает глаза из орбит», писал Ю. Олеша в бессмертном романе, так и озаглавленном: «Зависть». Эта эмоция унизительна, мучительна, оскорбительна, недаром упрек в зависти задевает и огорчает болезненно и глубоко. Никакой «белой» зависти, как называл Аристотель соперничество, не существует: зависть всегда связана с досадой и неприязнью, обидой и самоуничижением, она отравляет сознание и ведет к постоянному недовольству жизнью, т.е. к ропоту против Бога.

Никогда не сравнивай себя с другими! –  учил преподобный Макарий Великий. Горбатая Юлия[156], несчастная и озлобленная, обойденная замужеством, молитвами святого старца и преданной кормилицы приходит от бунта к покаянному плачу, преображается в монахиню Кассиану и после пострига, неописуемо счастливая, произносит: «это для меня более желанно, чем быть повенчанной с царем».

Другой пример. Рыжеволосая зеленоглазая красавица в начале семнадцатой своей весны легла однажды спать здоровой и веселой, а проснулась беспомощной грудой костей: внезапно отнялись руки и ноги. Никакое лечение не помогало, она неимоверно страдала от болей и не меньше мучилась душой: вопрос «за что?» день за днем подтачивал ее детскую веру в доброго и справедливого Бога. Годами ждала, что вот принесут чудодейственное средство, святыню или лекарство, и всё пройдет. Приспособилась передвигаться с костылями, закончила техникум, работала; наконец, наступило исцеление, нет, не тела; однажды терзавший ее вопрос прозвучал по-другому: не «за что?», а «зачем?» – и вдруг увидела свой путь как бы со стороны и поняла, что благодаря болезни всегда будто парила над землей, над бытом, над всем, что мешает становлению личности «в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа»[157], духовному развитию и внутренней чистоте, которую, отдала она себе отчет, вряд ли сохранила бы, оставаясь в том юношеском ощущении своей неотразимости, в легкомысленном ожидании разнообразного успеха на празднике жизни.

Теперь она старушка, в постриге, после смерти родителей живет в семье сестры, где на нее не надышатся: дорожат успокоительной тишиной ее присутствия и считают ее ночную молитву надежной гарантией общего благополучия. И не только родные; некоторые обращаются за советом и рады помочь чем могут, огород вскопать например. Богатые почитатели купили дорогую многофункциональную коляску, и матушка обрела почти полную свободу передвижения.

Покойная схимонахиня Феодосия, которая сорок лет из-за высохших ножек лежала, одного втайне ужаснувшегося посетителя пальчиком приблизила и на ушко ему шепнула: «Миленький! Господь так утешает... веришь ли, никогда я не пожалела о калечестве своем!».

Главная причина ропота, конечно, маловерие, сомнение в благости Божией, в мудрости Его Промысла. Нелепо измерять счастье и несчастье, исходя из сиюминутных впечатлений, вкусов и претензий; коль уж называем себя христианами, примем неизбежные скорби как испытание нашей веры и верности, необходимое для приобретения духовного опыта, как проверку перед лицом боли, опасности и, когда-нибудь, смерти. Как часто мы склонны, заводя глаза к небу, жеманно «смиряться»  и объяснять все неприятные происшествия, от поломки швейной машины до головной боли, Божиим наказанием за грехи. Что, разве святые и праведные Его избранники непрерывно благоденствовали? Разве Господь наш обещал ученикам в земной их жизни что-нибудь кроме креста?

В терпении мы усматриваем не тупую покорность, а, совсем наоборот, великую победу над тварью дрожащей в себе, и видим смелое дерзновение в отважном доверии Божественному Промыслу. Чумазое дитя, как бы ни верещало и ни отбивалось, непременно должно быть и будет вымыто, а, повзрослев, всё поймет и постыдится своего неразумного сопротивления.

В послушницах интеллигентная М. С. тяготела к образованной монахине В., ей поверяла жалобы и недоумения насчет своего положения в монастыре и порядков, лишенных, по ее мнению, здравой логики. В. внимательно слушала и никогда не комментировала, лишь восклицала иногда: «Неужели?.. Что ты говоришь!».

Но однажды, в ответ на просьбу М. С. дать почитать что-нибудь полезное, насмерть ее сразила: «хорошо бы «Сказку о рыбаке и рыбке»...

 

 

Часть III.

Может ли кухарка управлять государством

И так все женщины наперечет:

Наполовину — как бы Божьи твари,

Наполовину же — потемки, ад.

В.Шекспир[158].

«Нет, без мужиков никак нельзя!», – отрезала С. Такой глубокомысленный вывод она сделала после пожара в дачном поселке, которого была свидетельницей и в определенном смысле участницей. – «О доме и речи не шло, чтобы спасать его,  полыхнул как спичка в такую жару, но там остался дед! И все мы рыдали и ужасались, что он там внутри, и кричали, ну, Юлька за иконой сбегала, и мы с ней вокруг дома носились, Люська яйца пасхальные в огонь бросала... А мужики! Я, конечно, от волнения и слез ничего не воспринимала, но возмущалась, как они медлят, буквально еле двигаются, по ведерку воду носят! И вдруг смотрю – уже деда вываливают из окошка! Оказывается, они ведерками в этом пламени сплошном пролили коридорчик и кто-то смог туда нырнуть; понимаешь, вроде не сговаривались, но ведь каждый встал на своем месте, и по порядку, без шума... О, потом уже всплыла в памяти потрясающая деталь: наш сосед полковник пришел в перчатках, с топором и своим ведром! Знал заранее, с чем ходят на пожар, представляешь?!».

Нельзя не признать, что так действовать, по плану, ну там стратегия, тактика, мы не способны: эмоция удушливой волной мгновенно смывает крупицы здравого смысла и несет неведомо куда, ввергая в водоворот страсти и потопляя в ее ненасытной пучине; однако если не встретит преграды. Возможно, злоба Иезавели поддалась бы укрощению в самом начале, имей характер ее муж Ахаав; а сварливость Ксантиппы могла быть умерена, не будь Сократ так поглощен философией (или второй женой Мирто?), а жестокость Салтычихи или Кабанихи исцелилась бы одним равноценным противодействием. Ибо страсть наша в большинстве случаев разумно уравновешивается практичностью: потрепыхаться допустимо, но в меру, чтоб не пораниться, а подчинение сильнейшему достоинства не роняет и гармонии не нарушает.

Но когда преграды нет... У нас же если любовь, то безумная, если горе, то безысходное, если тоска, то безутешная, если смех, то безудержный; сплошной беспредел – или бес-предел? Почтенная мать троих детей от вполне благополучного венчанного брака вдруг вознамерилась всё бросить и устремиться за возлюбленным, которого, по миновании этой напасти, вспоминала с брезгливым недоумением: «как я могла? наваждение!».

НавОждение? Но ведь не без личного участия! Женщина любит поиграть с огнем, не корысти ради, а именно ради самой игры, интереса, шуточной борьбы, спектакля, где она в главной роли, ну там «мне нравится, что вы больны не мной». Что ж толку по окончании пьесы искать виноватых, обвинять обидчика, проклинать враждебный мир. Так бесцельно и глупо расходуются таланты, дарованные нам природой, так мы сами сталкиваем себя на тропу несчастных неудачниц, оплакивающих бездарно растраченную жизнь.

А пресловутая женская обида: «мой милый, что тебе я сделала?» – и   с обрыва в омут, или под поезд; помнится, Анне Карениной всюду какой-то странный «мужик» мерещился; не лукавый ли гражданин[159]? К. на масленице подавилась рыбьей костью и попала в клинику Склифосовского, в палату с самоубийцами «неудачницами», искалечившими горло и пищевод уксусной или другой кислотой; все восемь в один шип, голос-то пропал, свидетельствовали, что слышали монотонный голос подстрекателя: «выпей, выпей, выпей»; некоторые на балконе стоять не могут: «прыгни, прыгни, прыгни».

Infirmior vaza, немощной сосуд – сказано не только об анатомических различиях; женщина, тесно связанная с природой из-за функции возрождения жизни, так же, как природа, беззащитна, она подвластна стихиям в ней самой и вне ее (о. А. Ельчанинов); приходится согласиться с язвительным замечанием одного женоненавистника о том, что в женщине мышление и чувствование составляют одно целое; воля, самоконтроль, рассудительность – для нас это скучные слова, обозначающие тяжкие вериги, настолько чужие, что их и примерять неинтересно.

Сильный пол умеет себя поберечь: отгородиться от депрессивной эмоции, переключившись на работу или спортивные упражнения, ну и полечиться испытанным способом, напившись до полусмерти: поутру все проблемы кажутся ничтожными в сравнении с похмельем. Мы же предпочитаем с мазохистским любострастием расковыривать свои раны, искать объяснений, пытаясь нащупать во тьме душевного хаоса потерянную опору и все глубже утопая в океане непростительной  своей вины и неутолимой боли.

Бессмысленно и крайне опасно для нас пробовать залить горе вином; при активном содействий лукавого гражданина женщины спиваются очень быстро, чему способствуют физиологические особенности: женский желудок почему-то почти не содержит фермента, помогающего усваивать алкоголь, поэтому выпитое сразу попадает в кровь; стремительно хмелея, теряешь контроль над собой, что чревато некрасивыми последствиями, о которых потом больно и стыдно вспоминать. По той же причине пьющим женщинам гораздо чаще угрожают заболевания сердца, печени, мышц и головного мозга. Остановиться трудно: острые поначалу терзания совести дают повод для новых и новых возлияний, а по времени окончательно парализованная воля и кошачья живучесть научают существовать, приспособившись к любому позору.

Монахиня Ф. заслужила прозвище «плакучая ива»: по временам нападает на нее неизбывная тоска, и сколько обличений наслушалась она, главным образом в саможалении и истерии: плачет, мол, желая привлечь внимание к себе; пока один духовник не сказал ей: «Может, твое спасение в этом страдании; плачь, но терпи не сходя с места».

Получив объяснение, т. е. обретя высший смысл своих состояний, она находит силы сопротивляться диаволу, который столь же сокрушительными приступами уныния донимал, например, святую Олимпиаду; сам Иоанн Златоуст урезонивал ее в письмах: «бродишь, собирая горестные размышления, выдумывая то, чего нет, и напрасно, и попусту, и к величайшему вреду терзая себя», но и ему не удавалось вывести ее из, как тогда называли,  тяжелой меланхолии, сопровождаемой бессонницей, лихорадкой, отвращением к пище. Кого из нас миновала типичная женская слабость: если сегодня всё ужасно, в памяти всплывают и оплакиваются все прошлые, а заодно и будущие ужасно, как в восточной притче: все женщины большого семейства дружно рыдают о мальчике, обреченном сломать ногу на ветхой лестнице, в то время как мать будущего инвалида сама еще не вышла из детского возраста.

Сатана обольщал Еву, пользуясь естественными свойствами ее пола, воздействуя на ее эмоциональность и доверчивость; она, как младшая, меньше Адама знала о мире и о змеях, она, говорил преподобный Максим Исповедник, была послушник, не она ведь нарекала имена животным! Предосудительный диалог с искусителем отторгает ее от Адама и от Бога; лишенная защиты, она открывается злу и затем сама генерирует и источает зло: воспринимает ложную картину мироздания, увлекается в своеволие, втягивает в грех мужа, пререкается с Создателем. Эта тема богато иллюстрирована в литературе образами инфернальных, демонических женщин, например леди Макбет, хоть натуральной английской, хоть Мценского уезда.

Немногие, слава Богу, достигают шекспировского масштаба, но каждая из нас может заметить похожий губительный процесс, понаблюдав какое-то время за вибрациями своего потока сознания  или подсознания. Героиня рассказа, кажется, Гертруды Стайн, облачившись в шикарное платье, идет в гости, предвкушая интересное общение с милыми людьми; но еще с порога  замечает элегантную, восхитительную блузку на «кривляке А.» – и всё, вечер испорчен, нервы, как оголенные провода, искрят от ничтожных разговоров и плоских острот, она уходит, рассорившись со всеми, чтобы потом всю бессонную ночь сводить счеты с комплексами, предаваясь опустошительным размышлениям о своей фатальной невезучести и жестокости злополучной судьбы. Кстати, об этих зверях, выпускаемых на арену, когда мы недовольны, о нервах: «что вы, уверяла одна простодушная церковная старушка, нет никаких нервов и нервозов, они называются страсти».

Никто, никто не может помочь женщине, пока она сама не начнет разбираться в своих эмоциях, стремлениях и убеждениях, пока не нащупает собственный путь, пока не научится вести себя соответственно обстоятельствам, ощущая себя не истеричкой, не кокеткой, всегда готовой к флирту, не послушной куклой в чьих-то руках, а достойной, ответственной личностью, homo sapiens, а еще лучше homo Dei.  

«Настроение» наше, от которого зависит всё, штучка хлипкая; если живем осмысленно, полезно бывает проследить, раскопать и вытащить на исповедь потайные корешки, причинные связи: от чего ж оно вдруг «испортилось»? Кто-то что-то сказал, не так посмотрел; мелькнула тревожная мысль, неприятное воспоминание, внезапное подозрение –  и почва уходит из-под ног, душа заволакивается мраком и изливает его на кого попало.

Отсюда главное, может быть, бедствие и уродство современного общества: мрачное, унылое мироощущение как ядерная реакция захватывает всех вокруг. «Как плохо, что у тебя тройка по химии». Ну подумаешь, тройка по химии! Но трагическая задумчивость мамы придает тройке по химии объем, глубину и пространство, это уже не случайная тройка по химии, а роковое бедствие, отбрасывающее зловещую тень на будущее, которое теперь никогда не станет безоблачно радостным; здесь очевидная женская вина, поскольку эмоции больше по нашей части, особенно тревоги и переживания, «ведущие к плачу»[160], и мы заражаем ими всех кто попадет под руку.

По времени за враждебным выплеском следует раскаяние, поиски виноватых и черное отчаяние, ибо случается, что сделанного не воротишь: хлопнула дверью, отлупила ребенка, оскорбила беззащитного, швырнула заявление об уходе или о разводе... Нет, это вранье, что кухарка может управлять государством! Но ведь бывает! еще как бывает!

Без сомнения, все выдающиеся женщины, включая Жанну д`Арк, Флоренс Найтингейл, Пашу Ангелину и Валентину Терешкову, сознавали высокомерно-снисходительное отношение к своему сословию, ибо их достижения превозносились до небес, напоминая восторженное удивление публики при виде кошки, подающей лапку; притом никакие отдельные триумфы не меняли принятого обычая. Возьмем для примера гражданские права: возможность участвовать в выборах первой предоставила женщинам Новая Зеландия в 1893 году; Норвегия и Финляндия сделали это в 1907; Дания в 1915; Россия в 1917; Швеция и Канада в 1918; США в 1920; в Великобритании этот закон завоеван в 1928, в передовой Франции, стране революционной свободы, женщина получила равенство в гражданских правах только после 1945 года, а в Испании лишь в 1977 году[161].

«Наше общество, что бы там ни говорили о политкорректности, мужское, – пишет известный ученый, член-корреспондент РАН С.В. Медведев, сын Н.П. Бехтеревой, – женщине значительно сложнее стать и быть руководителем»… в частности, она не может, подобно мужчине, легко решать вопросы «в неформальной обстановке, в бане, за рюмкой, быстро переходя на «ты»[162]. Кроме того, к профессиональным высотам женщина движется словно по лезвию ножа: мешает обычно неуверенность, низкая самооценка, опасение риска и, главным образом, холодное отношение сослуживцев.

Мужской мир чрезвычайно неохотно допускает женщину к вершинам, которые считает исключительно своими; научное восхождение Наталии Петровны пришлось на вторую половину XX века, но даже тогда считалось невероятным: женщина! создала новое направление исследования мозга, возглавляет институт, в сорок восемь лет академик! Наивысшая похвала, которой общество может удостоить одаренную женщину, достигшую Олимпа, – «мужчина в юбке».

Миф о жестком распределении ролей опровергается многими судьбами знаменитых представительниц прекрасного пола. Однако принято результат, достигнутый мужчиной, объяснять его способностями, а точно такой же результат, достигнутый женщиной, считать случайной удачей, следствием усидчивости, интриганства или слепого везения.

Если женщина, Мария Склодовская-Кюри,  проявляет гениальность в науке, ее называют Прометеем и сравнивают с Ньютоном и Эйнштейном, намекая, что сияющие в ней достоинства нажиты при непременном отречении от женских жизненных функций и посредством хитроумных тактик. В 1911 году французская академия после оскорбительной дискуссии отказалась принять Марию Кюри в свои ряды, игнорируя ее исследовательский дар, великие открытия и Нобелевскую премию; она стала первой в истории Франции женщиной-профессором, получившей кафедру в Сорбонне, первой женщиной Нобелевским лауреатом и единственным ученым, получившим эту премию дважды. Со всем тем она отнюдь не пренебрегала обычными женскими добродетелями, «обрела в браке всё, о чем могла мечтать», всю жизнь сохраняла тихий нрав, скромность, была заботливой женой и нежной матерью.

Если женщина, Агата Кристи, не отлучаясь от домашнего очага, пишет увлекательные романы, подкупающие оригинальностью сюжетов, яркостью персонажей и неумолимостью логики, ее вознесут отнюдь не за блистательный талант и глубину интеллекта, но опять-таки за мужской ум и неженскую фантазию, а причину феноменальной славы усмотрят в шокирующем факте женского авторства, умелом пиаре и экранизациях.

Если женщина, королева Виктория, давшая имя целой эпохе, наводит порядок в империи и в течение 64-х лет с виртуозным политическим искусством управляет ею, при этом обожая мужа и воспитывая девятерых (!) детей, ее заслуги непременно принизят, пожалеют «бесправного» супруга – принца-консорта, государственную мудрость припишут премьер-министру, а после смерти скажут, как Генри Джеймс по прочтении ее писем: «она была еще больше мужчиной, чем я думал»[163].

Справлялись с властью и другие английские королевы, и наши царицы: Елизавета, две Екатерины, потому что служили высшему; не без воли Вседержителя поставленные наверху, от Него же получали они, вольно или невольно, силы и вразумление, одолевали природную безответственность, рабство своему темпераменту, своим симпатиям-антипатиям, своему хочу-не хочу. Екатерина II, к примеру, умеряла свои страсти, если дело касалось государственной политики: когда великолепный Потемкин, используя ее привязанность, пожелал взойти на престол в качестве мужа царицы и угрожал в случае отказа уйти в монастырь, она ответила: «что ж, друг мой, если Господь так настойчиво тебя призывает, то иди, я не смею препятствовать твоему святому намерению»[164].

Ей хватало ума и такта не подражать мужскому типу правления; ее называли матушкой, ею она и стремилась стать, матерью для своих подданных. Кстати сказать, великая русская царица до всякого феминизма понимала необходимость для женщин умственного развития,  а не обучения только языкам, танцам, музыке, рисованию и изящным манерам. Ей принадлежит заслуга создания Смольного института благородных девиц, закрытого учебного заведения, воспитанницы которого, в большинстве сироты, в течение двенадцати лет получали всестороннее образование и воспитание.

Какую широту она проявила, оценив независимый ум и кипучую энергию своей сподвижницы княгини Дашковой и назначив ее на пост президента Академии наук. А уж Екатерина Романовна Дашкова, дав небывалый, неслыханный пример, сумела наилучшим образом понести высокое призвание и заслужить всеобщее одобрение. Академия в числе прочего ставила целью изучение русского языка, красотой и богатством которого восхищалась государыня-немка. За двенадцать лет Дашкова сумела при личном участии составить и издать Российский этимологический словарь; для сравнения: французская Академия потратила на аналогичное издание гораздо меньшего объема около восьмидесяти лет[165]. При всем том она  слыла образцовой помещицей и прекрасной хозяйкой, не гнушалась никакими занятиями, для крестьян была и доктором, и фельшером, и аптекарем, а также кузнецом, обойщиком, судьей и администратором.

Во второй половине ХХ века несколько женщин  оказались во главе государств, причем, как ни странно, на Востоке: Индира Ганди в Индии, Сиримаво Бандаранаике в Шри Ланке, Беназир Бхутто в Пакистане, и если они не совершили ослепительных чудес, то во всяком случае правили ничуть не хуже мужчин. Или взять Голду Меир, дочь киевского плотника, восшедшую на пост премьер-министра Израиля; ее называли «единственным мужчиной в правительстве», хотя она широко использовала имидж безобидной местечковой бабушки[166]; что ж, возвеличивать именно за женские качества человеческое общество пока не научилось.

Аналогичной похвалы удостоилась и Маргарет Тэтчер: ее противники приписывали ей «улыбку Калигулы», резвились по поводу «мировоззрения на уровне потребительской корзины», «железобетонности», самоуверенности, деспотизма, но ведь всё ради спасения страны! спала четыре часа в сутки, ни себе ни другим спуску не давала, говорила правду, жила своим умом и крепко держалась на ногах. Она стала первой, кому при жизни установили памятник в стенах британского парламента.

Конечно, в XXI веке уже многие понимают: женщина имеет право на выбор своей судьбы; мало кто решится подобно одному священнику публично объявить, дескать, к научной, организационной, общественной деятельности представительница слабого пола обращается только по причине «проблем с личной жизнью», читай любовной неурядицы. По меньшей мере опрометчивым надо признать утверждение, что «женщина создана не для дела (карьеры, бизнеса), а для семьи»[167], в то время как минимум четыре поколения женщин в нашей стране вкалывают на всех направлениях трудового фронта, плюс, конечно, семья. Что же делать, особенно в эпоху перемен, когда мужчина в делах и поступках настолько перестал соответствовать своему званию, что обвиняет в собственном измельчании женскую эмансипацию, провозглашая ее «одним из видом богоборчества, связанного с невыполнением женщиной своего предназначения»[168].

Сильный пол яростно отстаивает первенство, главным образом унижая, высмеивая, срезая женщин, бесстрашно (она ж драться не полезет, на дуэль не вызовет) высказывая, например, женщине-политику  прямо в глаза: «куда ты лезешь, нормальные бабы дома сидят, у тебя с головой неладно!». Между прочим, немало женщин, одаренных живым умом и талантом общения, если их посадить дома и ограничить семьей, засыхают от внутренней опустошенности и даже впадают в душевную болезнь; излечение наступало у тех, кто последовал рекомендации заняться чем-нибудь достойным, удовлетворяющим интеллектуальную потребность[169].

Не разумнее ли позволить женщине решить самой, оставаться с детьми при домашнем хозяйстве или выходить в большой мир с целью его завоевания. Или, допустим, вырастить детей, а потом завоевать мир. Или, наоборот, завоевать мир, а потом засесть дома. Или уйти в монастырь. 

Нравится кому или не нравится, процесс пошел и остановить его вряд ли удастся: domina (лат.), госпожа, хозяйка, пересматривает «завоевательный» стиль управления планетой, культ силы, покорения природы, поставивший «цивилизацию, подчиненную мужским инстинктам»[170], на грань гибели в связи с экологическом кризисом и угрозой ядерной катастрофы; она устала терпеть вечный раздрай в доме-государстве и на родной планете, и пробует поучаствовать в наведении порядка. Сейчас в мире кроме трех правящих королев шесть женщин-президентов и шесть женщин премьер-министров, не указать ли и им их исконное место у плиты и стиральной машины, упрекая в отступничестве от якобы единственной, освященной многовековой традицией роли домохозяйки и матери семейства? 

Святая равноапостольная княгиня Ольга, родоначальница Российского государства, действовала именно женской мудростью, гибкостью и деликатностью; хватало ей и воли, и выдержки, и самоотверженности, и опять-таки историки, в частности Карамзин, по традиции в качестве высшей похвалы называли ее «великим мужем». В стихире на ее память поется: «приидите, разумом богатящиися, разум свой в послушание веры приводити от нея научитеся...». Вот путь для нас: стоять перед Богом, с Его помощью преодолевая зыбкую пучину нашего естества, отнюдь от него не отрекаясь. Все мы, как христианки, призваны к высокому, царственному служению. И когда сознание наше надежно укоренится и утвердится в едином Господе Иисусе, тогда страсть уже бессильна нас одурманить.

Скажи мне, Господи, путь

Если сердцу – хоть одному –

Не позволю разбиться –

Я не напрасно жила!

Если ношу на плечи приму –

Чтобы кто-то мог распрямиться –

Боль – хоть одну – уйму –

Одной обмирающей птице

Верну частицу тепла –

Я не напрасно жила!

Эмили Дикинсон[171].

В Японии говорят: мужчина главный, а женщина верховодит.

Многие десятилетия  ученые мужи, измеряя все части тела женщины, делали вывод, что она всего лишь недоразвитый мужчина и в силу этого дефекта не способна достичь успеха ни в точных науках, ни в технике, ни в искусствах, словом, ни в чем, что мужчины ценят превыше всего, как блага цивилизации.

С той же дотошностью женщины на Западе десятилетиями доказывают, что они точно такие же, как мужчины, могут всё, что могут мужчины, не нуждаются в снисхождении и считают попытки помочь нести чемодан, открыть дверь, уступить место в автобусе обидным проявлением мужского шовинизма[172]. Странно, что в гендерных квотах, т.е., например, в предоставлении женщинам престижных должностей только из соображений политкорректности, феминистки унизительной для своего пола дискриминации не усматривают.

«Я всегда подозревала, что быть мужчиной – это так скучно», произносит одна из очаровательных старушек Агаты Кристи. И проницательный немецкий философ Рудольф Герман Лотце догадался: «Едва ли существует что-либо такое, чего не мог бы понять женский ум; но есть очень много такого, чем женщин  никогда нельзя заинтересовать»[173].  Те из нас, кто несет бремя своего пола без отвращения, согласятся: Ева значит жизнь, и дочери ее рождаются не для тленных пустяков; не отдавая себе в том отчета, они на какой-то глубине непостижимым образом с самого раннего возраста знают о своем предназначении рождать и охранять жизнь, как драгоценное Божие достояние, и ценят лишь те аспекты земного бытия, которые служат этой великой цели.

Видимо поэтому женский организм, как подтверждают новейшие исследования, обладает более высокой жизнеспособностью и запрограммирован на более длительное функционирование; девочки меньше подвержены врожденным заболеваниям, быстрее развиваются, гораздо реже, чем мальчики, страдают задержками умственного развития, аутизмом и заиканием[174].

Глупо, поддаваясь на дешевые провокации, подозревать, что при раздаче евангельских мин нас обошли. Просто Господь наделил нас специальными талантами, для особенного служения Ему; Он одарил нас гораздо большей по сравнению с мужчинами гибкостью, умением «падать на четыре лапы», талантом выкрутиться в любых обстоятельствах, готовностью всё начать с начала; мы гораздо реже мужчин страдаем болезненными амбициями, совсем чужды наполеоновских комплексов, легко идем на компромисс и проще принимаем поражение, к тому же умеем еще и облагородить, поэтизировать любую ситуацию, найти в ней хорошее. Словом, мы сильнее, не физически, а психологически.

В разные времена литература навязывает нам свой идеал, то возвеличивая хрупкую и безответную тургеневскую барышню, casta diva, чистую богиню, то, наоборот, толкая останавливать на скаку коней и тушить горящие избы, к чему мы  явно не предназначены[175]. Фридрих Энгельс первой предпосылкой освобождения женщины считал привлечение всего женского пола к общественному производству и уничтожение моногамии. Немало и других, по выражению Ницше, «ученых ослов и тупоумных развратителей женщин» советовали «отделаться от женственности и подражать всем тем глупостям, какими болел европейский мужчина»[176].

Поруганная, растоптанная женственность мстит иногда очень жестоко. Великий математик Софья Ковалевская (1850 – 1891) пробила, как говорится, лбом стену, путем фиктивного брака вырвалась на свободу, смогла реализовать свой талант, получила премию французской академии за решение сложнейшей задачи о вращении твердого тела, удостоилась почестей при жизни и громкой славы по смерти, но достижения эти оплачены дорогой ценой: она страдала от одиночества, чувствовала себя опустошенной и подавленной: любимая наука не терпела соперников, ради нее пришлось пожертвовать тихими семейными радостями и всем, что называют личным счастьем.

Кажется, уже отпала нужда доказывать, что женщина может всё. Однако нужно ли ей это всё? Оказывается, борьба за какие-то политические права, начальственные должности, рабочие места и равенство с мужчинами интересует не многих честолюбиц (фу, и слово-то не звучит!), тем более что в суете  мы рискуем упустить гораздо более драгоценное право: управлять миром, используя удобные рычаги, вложенные в слабые женские руки самим Создателем.

Но сознаем ли мы, к чему призваны? От этого зависит, обретем ли мы твердую почву под ногами, избрав правильный, соответствующий нашей природе способ существования, или пребудем до смерти бестолковыми курицами, откладывающими яйца где угодно, кроме собственного гнезда.

Начнем с начала. Адам, заливаясь слезами, всё стенает о потерянном рае, а Ева... ну поплакала; да ведь дитя под сердцем; кругом пустыня, ночью холодно, и поесть бы не мешало. «Дорогой, – осторожно приступает она, решившись прервать его покаянный плач низменной прозой, – Бог не мог оставить нас без пищи! Что-нибудь растет же тут съедобное; может, вон те, как их? Ах кактусы! Какой ты умный! И нужно поискать пещеру...» – «Ага-а, всхлипывает он, – стемнело уже... и кактусы колючие»! – «Любовь моя, – ласково шепчет она, – ты ведь создан самым храбрым, самым сильным, ты венец творенья! Пожалуйста, иди, ты сможешь»!

И так во все века. Земля и по сей день рождала бы одни тернии и волчцы, мы ходили бы в шкурах, ели сырое мясо и царапали птичек на обглоданных костях, если бы женщина, ради украшения быта и облегчения домашних хлопот, не стимулировала все эти гениальные изобретения и достижения цивилизации, неустанно направляя мужчину к деятельности, то подстегивая похвалой, то больно ударяя по самолюбию. Она беспрерывно теребит его, ест поедом, поощряет лестью, чего только ни придумывает, чтобы будить от сна, которому он так и норовит предаться. Поэтому женщинам карьера дается труднее, пошутила одна журналистка, ведь у них нет жены, которая неустанно толкала бы вперед.

Вот анекдот: новоизбранный депутат Госдумы с супругой входит в VIP-дом смотреть предоставляемую квартиру, и вдруг жену окликает маляр, докрашивающий лестничную клетку: оказывается, они были влюблены друг в друга, когда учились в школе, и он даже делал ей предложение. «Если б не я, –  самодовольно усмехается депутат – ты бы стала женой маляра!»; «Ну вот еще! – возражает она – если б я вышла за него, сейчас он стал бы депутатом Госдумы!».

Мужчина, как бы низко ни пал, найдет, на ком выместить свою ярость, агрессию, отчаяние: для этого всегда при нем жена; она всегда готова сократить себя до нуля, свести на нет, чтобы он,  хозяин, глава, царь же природы! – по контрасту выглядел покрупнее.  Ярых феминисток болезненно раздражает именно эта функция: служить, по выражению Вирджинии Вульф, зеркалом, увеличивающим мужчину в восемь раз: «В мире жестких и сильных личностей без зеркал не обойтись, –  писала она. –  Потому Наполеон и Муссолини и настаивают на низшем происхождении женщины: ведь если ее не принижать, она перестает увеличивать»[177].

Кому-то лестно воображать себя Стенькой Разиным, лихо бросающим персидскую княжну в надлежащую волну на виду у таких же сорвиголов, настоящих мужиков, но это всего лишь такая игра в супермена, ничего страшного. На самом деле мужчина склонен к зависимости от женщины, в том смысле что всегда ждет поощрения от нее, по детской привычке желая услышать: «молодец! мама любит тебя!». Он верит в свою успешность только когда какая-нибудь женщина нахваливает его. «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают» – таким рецептом покорения сердец делилась неотразимая Лиля Брик. Дай Бог, чтоб нам хватало душевной щедрости и благородства мириться с его превосходством; что страшного в том, чтобы умалиться, признав действительное преимущество мужчин в силе, целеустремленности, объективности.

Авторство, первенство – суета и дым; в конечной инстанции важен результат, вкупе с чистотой намерений. Вон пушкинская Татьяна: ведь всё дышит и живет ею, в ней высота и глубина, в ней основательность, в ней надежда; и что из того, что роман называется «Евгений Онегин»! Орфей без Эвридики, да разве он один, строки не мог родить; нуждалась ли она подкрепить этот факт самоличной росписью на пергаменте? Платон в «Пире» противопоставляет Орфею некую Алкестиду: она решилась умереть за своего мужа, и боги, восхитившись таким поступком, отпустили ее из Аида, в то время как малодушный Орфей просочился туда живым, убоявшись принять смерть из-за любви.

В русских народных сказках женскому началу принадлежит центральная руководящая роль: мудрость олицетворяется вещей старухой (бабой-ягой, бабушкой-задворенкой), обладающей властью над зверями, птицами, рыбами и гадами морскими, или столь же всевластной вещей невестой, красной девицей, Ненаглядной Красотой, прилетающей из дальних стран птицей, уточкой, голубицей; герой же, Иванушка-дурачок или Иван Царевич, объявляется суженым. Наученный похитить ее крылья[178]; он, известно, выходит в победители, но только потому, что всю мыслительно-организационную часть, разумеется тайно, берет на себя Василиса (Елена) Премудрая (Прекрасная).

Так сознаем ли мы, к чему призваны? Нам предстоит, независимо от семейного и социального положения, осуществить в совершенной полноте божественный дар материнства, жалея, воспитывая, баюкая, вразумляя и терпеливо доводя до Отчего дома всех детей Божиих, ближних и дальних, всех, кого Промысл втягивает в орбиту нашего бытия, и тем самым служа долгу перед Богом, перед собственной личностью, перед отечеством, перед человечеством наконец. Столь ответственная роль предполагает необходимую власть в своей семье или там, где ты поставлена; требует вдумчивости, сосредоточенности, собранности. Будем дорожить господством на том пространстве, которым обладаем: дома, на работе, в качестве сестры, жены, матери вынянчивая в братьях, мужьях и сыновьях высокие стремленья, правильность и спасительность которых испытана всей историей человеческого рода.

Но как же похищенные крылья, сказочный символ нашей свободы, таланта, творческого полета? Очевидно, с ними приходится поступать, как поступали испокон веку: приносить в жертву.  Императив этот трудно воспринимается в наши дни, когда даже невинный младенец, только начинающий познавать мир, избирает из океана звуков для первого лепета не какие-нибудь иные слова, а «мне», «моё», «дай». Впрочем, и веком раньше одна матушка, жена священника, в беседе с духовником трепыхалась: «Жить для других?! Но почему?». «Потому, детынька, – кротко отвечал он, а это был преподобный Алексий Зосимовский, – что только так ты найдешь покой». Покой на языке святых означает довольство совести, когда в исполнении Божьего закона обретаешь твердую почву под ногами, ясный смысл бытия и наслаждение жить правильно.

Женственность рифмуется с жертвенностью; ей свойственно отдавать все силы объекту любви; если бы не сдерживающее присутствие женщины, мир давно бы погиб под собственными ударами, даже обладай мужчина способностью вынашивать детей, как сегодня уже предлагают некоторые генные инженеры[179]. Сожалеть ли о похищенных крыльях? Да ладно; быть может, в вечности, по свершении земного пути Господь их возвратит, у Него ничего не пропадает.

Дж. Мильтон в «Потерянном рае» излагает любопытную версию одного из событий при создании мира. Когда только что сотворенная Ева, пробудившись к жизни, направлялась к Адаму, на пути ей встретилось тихое озеро; склонившись над его зеркальной гладью, она увидела прекрасное отражение и, в восхищении от собственного облика, не могла, не хотела оторваться, пока не отрезвил ее голос Бога:

…Вперед ступай, тебя Я провожу,

Не тень обнимешь ты, но существо,

Чье ты подобье. Нераздельно с ним

Блаженствуя, ты множество детей,

Похожих на тебя, ему родишь,

Праматерью людей ты наречешься![180].

То есть человеческий род начался с некоторого жертвоприношения; Еве пришлось выбирать: жить ради себя, любуясь собой и наслаждаясь идеальной гармонией – или пойти за «Вождем незримым» и стать матерью человечества. Заметим кстати, встретив Адама, мильтоновская Ева отпрянула в первый момент, ибо он, при всей привлекательности, не мог сравниться в нежности и совершенстве с отражением на поверхности воды. 

К мужу влечение твое…

…Как вдруг незримая чужая сила

Меня, рванув, за волосы схватила

И стала гнуть: «Смирись, не прекословь»!

«Ты – Смерть?» – изнемогая, я спросила.

Но голос отвечал: «Не Смерть, – Любовь».

Элизабет Браунинг[181].

Одинокая женщина, даже с ребенком, явление столь же безрадостное, сколь и распространенное. Социологические опросы во всех странах показывают: только семейные довольны, без мужа (жены) счастья быть не может. «К мужу влечение твое»: библейский приговор опровергнуть невозможно; Марк Твен в остроумном «дневнике Евы» приписывает ей примерно такие рассуждения: когда я спрашиваю себя, почему я люблю его, мне ясно, что я этого не понимаю; он не слишком сообразителен, не так уж деликатен, заботлив и чуток, совсем не трудолюбив и не благороден: он выдал меня; но я его не виню, это свойство его пола; очевидно, я люблю его потому что он мой и потому что он мужчина.

Осознавая себя, женщина инстинктивно ждет и жаждет сильного, взрослого, умного, кто защитит, всё объяснит  и твердой рукой поведет за собою. Некоторые и вымаливают, кто мужа, кто духовника; м. Л. в этих поисках трижды выходила замуж, всякий раз разочаровываясь; когда совсем отчаялась, взмолилась Богу с просьбой о руководителе – и оказалась в  монастыре; теперь говорит, что кроме Христа руководителя не найти. Нет, благополучные семьи попадаются, рассчитывать на удачный брак вполне допустимо, при одном условии: надо быть готовой расплачиваться за счастливый союз кровью своего сердца.

Психологи говорят, а опыт подтверждает: мужчина выбирает по внешности, за красоту. На самом деле ясные глаза, стройная фигура, гладкая кожа, белые зубы составляют облик, который он подсознательно видит благоприятным для будущей матери его детей.

А как выбирает женщина? «О! он такой симпатичный, остроумный, такой внимательный, щедрый»! Приятные ощущения заменяют разум, затмевают реалистический взгляд на внутренние качества кавалера; отношения развиваются под девизом «мне хорошо с тобой» и всё, что не вписывается в нежную лазурь, безотчетно отвергается.

Но однажды утонченный романтик из-за какого-нибудь ничтожного инцидента во мгновение оборачивается злобным агрессивным мужланом. Или оказывается наркоманом. Или алкоголиком. Или игроком. Или неукротимым блудником. Или растратчиком. Или ни к чему не способным паразитом. Отшатнется ли женщина в ужасе от перспективы союза с таким кандидатом?

Правильно, ни-ког-да, во всяком случае русская женщина. Она ринется помогать, поддерживать, обеспечивать, с верой в волшебную силу любви, которая чудесным образом изменит, исцелит и преобразит его, и притом, что совсем не маловажно, будет  чувствовать себя героиней. Он счастлив до слез, он в восторге, падает на колени, целует руки, он строит лучезарные планы, клянется, обещает…

Спаси нас Бог от участи Прекрасной Дамы[182]: однажды, когда обещания в очередной раз нарушены и все светлые мечты поруганы, она возжелает обычной бабьей доли, каплю простой человеческой ласки, внимания, захочет дружеского участия и надежности, в порыве откровенности выкажет обиды, упрекнет в эгоизме, всплакнет об обманутых ожиданиях. И тогда он, в свою очередь испытав разочарование и крушение надежд, с полной убежденностью станет обвинять подругу, не оправдавшую его возвышенных упований: я думал ты не такая как все… а ты меркантильная… эгоистка… самка…

Женщина не сбежит и теперь; всегда склонная к самогрызению, она станет искать вину в себе, считать критику правильной, привыкать к унижениям и рыдать в подушку. Безрассудная рабская зависимость от кого бы то ни было вовсе не является добродетелью и признаком беззаветной любви, наоборот, как всякая зависимость, губит человека, обедняет личность, сводит ее к нулю.

Так вляпалась В., выйдя замуж за похожего на артиста Костолевского высокого задумчивого красавца-художника, претендовавшего на новое слово в искусстве, но потратившего жизнь на пьяные дискуссии в чужих мастерских. Ее сестра, рассудительная Г., отрицая значение мужской внешности, ждала жениха с умом и способностями, в том числе с умением зарабатывать, а как же, декларировала, нужен кормилец и защитник потомства. Но вышла за симпатичного рыжего парня, совсем не соответствующего ее матримониальным планам.

Стереотипные представления о ролевых функциях в семье порождают ошибки: хороший человек, т.е. умный, честный,  щедрый, бескорыстный, по определению не может быть ловким добытчиком. Надо еще учесть, что советская цивилизация, ограничивая возможности мужчин зарабатывать, вовсе отучила их работать. И вот, при давлении общепринятых стандартов, а также мнения вездесущей мамы, появляется навязчивая мысль: «что он за мужик, если у меня оклад больше?!».

Постепенно кристаллизуется мнение о своем превосходстве и главенстве: «езжай прямо! обгоняй! ты на встречку вот-вот выползешь!»; «красный галстук к синему костюму! сущий попугай!» «да он у нас безрукий, гвоздя вбить не умеет!»; «где ты шлялся?» и «куда потратил сотню?»; а уж если он, бедненький, выпил с горя – всё, повод найден, «с алкоголиком жить не буду!».

Но его воспитывали исключительно женщины: разведенная бабушка, разведенная мать, разведенные учительницы в школе, он не получил опыта целостной семьи, лишенный отцовского примера, не приобрел мужских качеств, не научен порядку, дисциплине, независимости; он такой уязвимый, не умеет полагаться на себя и преодолевать страхи, быть хозяином положения. Женское окружение вырабатывает у мальчика привычку получать, а не дарить, всегда ожидать материнского участия, принимать заботы о себе как должное и на любую ерунду реагировать депрессией, от которой принято лечиться вкушением крепких напитков.

В советское время секса у нас не было, поэтому теперь ему придается непомерно много значения: журналы, фильмы и телевидение проявляют большую озабоченность об этом предмете: люди думают, что обогатившись новыми познаниями в интимной области, они откроют в любовных отношениях доселе неизвестные сладостные сюрпризы. Но ожидания не оправдываются: эгоизм он и в постели эгоизм. Христианство не отвергает плотского, физиологического, однако люди не мотыльки, и нижнее должно находиться в послушании у высшего, тело обязано подчиняться если не уму и воле, то совести и состраданию. Истинная любовь начинается именно когда страсть остыла, тогда и удается рассмотреть в супруге нечто совершенно новое, интересное, удивительное и положить начало браку, основанному не на удовольствии, а на взаимном доверии, самопожертвовании, искренности и терпении.

Вообще говоря, сам по себе брак – поразительное чудо; в традиционном мужском восприятии женщина странное безбашенное существо, лишенное логики и порядка, сфинкс, а женская осторожность видит в  мужчине нечто грубое, опасное, мало приспособленное к нормальной жизни. Несовместимость усугубляется различиями в происхождении, образовании, привычках, пристрастиях – и вот все это должно срастись в плоть едину, и произвести на свет детей, которые тоже оказываются совсем иными, не такими как мы ожидали, не слушаются наших мудрых советов и топают по собственной дорожке, совершая собственные ошибки. Так устроил Господь, чтобы нас спасти. Каждому предстоит подвиг преодоления своей самости[183]; личность возрастает только в тесном общении с ближним, в семье, обычной или монашеской.

Женился О., паренек серьезный, основательный, работящий; венчались, разорили родителей богатой свадьбой. Он старался изо всех сил, нашел высокооплачиваемое, но хлопотное место, выкладываться приходилось, не считаясь со временем, а придя домой, жены не видел, она, тяготясь ожиданием, уходила к маме, к подружкам, на дискотеку; расстались, не прожив в браке и полугода.

Беда, что один человек не способен понять трудностей другого, если не пережил подобное сам. Вторая беда, что каждый считает свои мнения единственно верными и безупречными. Но если щедро делиться интересами, раздумьями, сомнениями, впечатлениями, тогда внутренний мир обоих расширяется, удваивается, жизнь становится общей. Брак  это нескончаемая исповедь, сказал один мыслитель. Непостижимо, в чем выражается общение верующей жены с неверующим мужем: «суп остыл»; «на улице дождь»; «вынеси мусор»? о чем они говорят, если не затрагивают самого главного? Что за любовь, если отношения не касаются жизненной сути?

Выстраивание отношений в семье настоящее творческое дело; такие восхитительные чувства как влюбленность долго не живут и для семейного союза непригодны; яркое пламя вскоре превращается в чадящие угольки, и оказывается, что вышла за чужого, куда деваться? Искать нового, ради возврата прежней завлекательной остроты? Но по-христиански из монашества и брака обратного хода нет; при живом муже никак не возможно предпочесть другого, вернуться к маме или устроиться в монастырь: все будет неправильно, не по-божески, эгоистично, и душевного удовлетворения дать не может. Недаром даже апостолы, услышав из уст Учителя строгий запрет разводиться, заключили, что тогда уж лучше не жениться – оценили высоту ответственности.

Разве повальные разводы, участившиеся с учреждением женской самостоятельности, не от эгоизма и глупых женских фантазий? «Подлинно, жена благочестивая и разумная скорее всего может образовать мужа и настроить его душу по своему желанию… поэтому убеждаю вас, жены: считайте это обязанностью и не словами только, но и делами наставляйте своего супруга»[184]. Одна матушка, жена священника, жалобы на мужей останавливает сразу: «А ты что сделала, чтоб он лучше стал? Ты же за него будешь Богу отвечать!».

«Он зарплату не всю отдает, – брюзжит Л., – а я ему ужин не готовлю»; следует рассказ о ежедневных изнурительных разборках, авансах, подсчетах. «Слушай, ты его любишь?» –  «Ну да». «Так при чем тут деньги!». «Понимаешь, он зарплату не всю отдает…». Претензии, придирки, борьба за власть, мелкие, но постоянные свары заканчиваются катастрофой, гибелью семьи. Куда девалось бескорыстное благородство, издавна отличавшее русских женщин? Декабристки последовали  за мужьями в Сибирь, отринув титул, комфорт, светское положение, некоторые, как мы знаем, даже не ради любви к мужу, но из безусловной верности христианскому супружескому долгу.

А вспомнить подруг великих творцов; о них мало что известно, кого они интересуют; однако с уверенностью можно констатировать, что большинство их сознательно принесли себя в жертву; «бывают жены типа «верного», особенного, самоотверженные «служительницы гения», видящие только его, любящие до конца, прощающие, даже впредь простившие – всё», рассуждала Зинаида Гиппиус на примере спутницы поэта В.Я. Брюсова. Однажды жена Горького спросила Веру Николаевну Бунину: «Сколько лет вы служите Ивану Алексеевичу?».

Супруга одного классика советской литературы, смеясь, рассказывала, как, закончив уборку на даче, она ходила с веником за мужем, который поднимался по лестнице на второй этаж, стругая на ходу палку, и подметала за ним, подметала… Он говорил о своей безумной любви, грозился убить любого, кто ее обидит, но всегда забывал день ее рождения. Прославлены недостижимо идеальные Беатриче, Лаура, «смуглая леди сонетов», «гений чистой красоты», а жен никто не знает, их не записывают в соавторы и редко воспевают, но, возможно, число гениев поубавилось бы, не дай им Господь в подпорки отважных, смиренных, терпеливых женщин.

В черном бархате советской ночи,

В бархате всемирной пустоты

Всё поют блаженных жен  родные очи,

Всё цветут бессмертные цветы (О. Мандельштам).

Книга, объединившая не богатое литературное наследие Лидии Бердяевой, удачно названа «Профессия – жена философа». Как-то, записала она в дневнике, Николай Александрович сильно нервничал, оттого что ввиду ее болезни ему пришлось самому покупать продукты: «трудно этим заниматься, когда голова сейчас вся занята критикой Канта». Ни при какой погоде невозможно вообразить подобное из уст женщины; она приходит защищать докторскую, пропахнув жареной картошкой, потому что готовила диссертацию и обед на кухне, одновременно; а кандидатская ассоциируется у нее с паром кипятящихся пеленок, песком в глазах от недосыпа и плачем прихворнувшего младенца.

Как больно задевали Софью Андреевну Толстую рассуждения о гениях, нуждающихся больше в общении с древними философами, чем с живыми членами своей семьи. «Гению надо создать мирную, веселую, удобную обстановку, гения надо накормить, умыть, одеть, надо переписать его произведения бессчетное число раз, надо его любить, не дать поводов к ревности, чтоб он был спокоен, надо вскормить и воспитать бесчисленных детей, которых гений родит, но с которыми ему возиться скучно и нет времени, так как ему надо общаться с Эпиктетами, Сократами, Буддами… И когда близкие домашнего очага, отдав молодость, силы, красоту – все на служение этих гениев, тогда их упрекают, что они не довольно понимали гениев, а сами гении и спасибо никогда не скажут, что им принесли в жертву не только свою молодую, чистую жизнь материальную, но атрофировали и все душевные и умственные способности, которые не могли ни развиваться, ни питаться за неимением досуга, спокойствия и сил (курсив С.А. Толстой)[185] . 

Л.Н. Толстой, высокомерно отрицавший «удивительную глупость, которая называется «правами женщин», мог себе позволить эффектно отказаться от имущества, потому что всем в доме управляла Софья Андреевна; она же издавала его сочинения и, разумеется, брала за них деньги, без которых графу не подали бы на обед даже пресловутых рисовых котлеток. Хваленый знаток психологии, он изрек о Наташе Ростовой: «она не удостоивает быть умной», и восторженные почитатели распространяют эту унизительную характеристику чуть ли не на каждую из посвятивших себя семье и детям. Какая слепота! Она, совсем напротив, весьма удостоивает, она удостоивает не быть умной, да еще с такой изощренной тонкостью, что самовлюбленный граф, всю жизнь носимый на руках преданными женщинами, никогда не получил повода о том догадаться. Хотя, может, случайно прозревал иногда истину и именно тогда рвал и метал и уходил из дому?

Один пример из не столь уж давних времен: Н.А. Заболоцкий в молодости по всякому поводу яростно бранил женщин, поддерживаемый компанией других знаменитых поэтов; с женой был холоден и строг. Но грянул гром, в 1938 году Заболоцкого посадили, Екатерина Васильевна осталась с двумя малышами и «спокойно, с чисто женским умением переносить боль, взвалила на плечи то, что послала жизнь». Когда Николая Алексеевича в 1944 году освободили из лагеря, она с детьми приехала к нему в ссылку, в Кулунду, и он уже не снисходил к ней, а вел себя «так, будто и она гений». Вскоре он написал стихотворение, в котором всё сказано[186].

                              Жена

 

Откинув со лба шевелюру,

Он хмуро сидит у окна.

В зеленую рюмку микстуру

Ему наливает жена.

 

Как робко, как пристально-нежно

Болезненный светится взгляд,

Как эти кудряшки потешно

На тощей головке висят!

 

С утра он всё пишет да пишет,

В неведомый труд погружен,

Она еле ходит, чуть дышит,

Лишь только бы здравствовал он.

 

А скрипнет под ней половица,

Он брови взметнет – и  тотчас

Готова она провалиться

От взгляда пронзительных глаз.

 

Так кто же ты, гений вселенной?

Подумай: ни Гете, ни Дант

Не знали любви столь смиренной,

Столь трепетной веры в талант.

 

О чем ты скребешь на бумаге?

Зачем ты так вечно сердит?

Что ищешь, копаясь во мраке

Своих неудач и обид?

 

Но коль ты хлопочешь на деле

О благе, о счастье людей,

Как мог ты не видеть доселе

Сокровища жизни своей?

 

Вряд ли воспетой женщине понравились «потешные кудряшки на тощей головке»; впрочем, стихотворение, вопреки названию, конечно, не о ней, а о себе, как и вся мужская лирика, от Петрарки до Евтушенки; о героине ничего не узнаешь, озвучивается разве что повод к вдохновению автора, например «моя любимая стирала»; поэты интересуются только собой, а она присутствует лишь в качестве объекта страсти, ненависти или поклонения, чтобы оттенить его возвышенные эмоции, его великий талант, его жестокие борения и мучительные раны. Блистательный Пьер Ронсар весьма точно выразил суть этой самовлюбленной вселенной:

Когда, старушкою, ты будешь прясть одна,

В тиши у камелька свой вечер коротая

Мою строфу споешь, и молвишь ты, мечтая:

«Ронсар меня воспел в былые времена»[187].

 «Мама, ты мне на ножку наступила!»

А мы удивляемся,

мы раздражаемся,

мы огорчаемся,

и сокрушаемся –

ах, наши дети

нас обижают –

не уважают, 

не уважают!

А за что им, простите, нас уважать?

Ю. Левитанский.

Моя знакомая И. говорит, что лишь под старость начала любить жизнь, когда разобралась со своей укоренившейся с детства тоской, перелопатив множество книг по психологии. И. была нежданным ребенком, не вписывалась в планы матери и та не церемонясь при всяком случае напоминала об этом. Психоаналитики, с помощью гипноза возвращая пациентов в младенческое состояние, установили, что нелюбимое дитя у материнской груди, а может даже в материнской утробе непостижимым образом знает о своей нежеланности и отвечает агрессией; подозревают, что именно из этих детей вырастают насильники и серийные убийцы.

Но вряд ли всё так уж безысходно; конечно, пороки родителей, детские травмы, ошибки воспитания остаются шрамами на душе, однако, вопреки мнению врачей, не только ими определяется дальнейшая судьба ребенка. Бог любит и хранит всякое Свое создание; дефицит родительской ласки как-то восполняется через бабушку, учителя, друзей, а если приложится вера – во Христе природа преображается; никакая генетика не может сломить человека.

Идут по улице: крупная женщина, на вид между тридцатью и сорока, за ней плетется мальчик лет десяти-одиннадцати; вдруг она истошно кричит: «Стаптываешь! Опять!» – и, нагнувшись, злобно колотит его по ноге. Многим приходилось наблюдать, как яростно шлепает мать громко рыдающее найденное дитя, заблудившееся в супермаркете. Или в магазине игрушек: ребенок отчаянно, безутешно плача, умоляет «купи-и-и!», а в ответ слышит «заткнись, кому сказала!».

Сцены эти вынуждают заподозрить, что мать, унижая, в сущности мучая беспомощное, беззащитное создание, пользуется случаем насладиться властью, восторжествовать над единственным существом, которое зависит от нее абсолютно. Придя в возраст, мальчик, внутренне оставаясь тем же испуганным ребенком, скорей всего, отыграется на жене, а девочка, возможно, на собственных детях, но так и не изживет коплекс неполноценности, покорность и зависимость от «сильной руки».

С. постоянно слышала от матери: «только ради тебя не развожусь, живу с этим паразитом». Родители ссорились, орали друг на друга, даже дрались, мать плакала; вместо любви и семейного покоя на С. извергались потоки истерики и злобы; она мучилась от бессильного гнева, задыхалась в воздухе, наполненном враждой, временами ей хотелось разнести всё в клочья; со временем она нашла способ уходить из дома, затесалась в компанию таких же бессемейных подростков, бросила учиться, пила, курила «травку», воровала. Мать и отец в перерывах между стычками дружно ругали дочь, ужасались ее выходкам, лечились валерьянкой, обвиняли школу, дурное влияние, телевизор, правительство, только не собственную распущенность и безответственность.

Весьма приличные, творческие люди от вальдорфской педагогики обратились к методикам «раннего развития», с самых пеленок обучали малышку-дочь чтению и нотной грамоте, используя приемы «интенсивной стимуляции интеллекта»; они намеревались вырастить уникального, образцового ребенка, послушного и удобного ангела, которого, конечно, не спрашивали, и мысли не допуская, что когда-нибудь дитя поумнеет и решительно свергнет родительских идолов.  Когда ребенку исполнилось тринадцать, предки, проявив высокую честность в отношениях, решили расстаться ради новых любовей. Они затаскали девочку по психологам и психиатрам, удивляясь, что та стала невыносимой, прогуливала школу, бунтовала против всех и вся. Вспомнишь сценку, описанную Тэффи: где-то на юге Европы высокая русская дама вечером в вагоне прощалась с провожавшим ее итальянским офицериком и склоняясь к нему, восторженно говорила: «addio! аddio! Io t`amo, o bel idol mio![188]. А маленькая ее девочка, которую она притиснула к скамейке, тихо скулила: «мама! мама! мне же больно! Мама, ты мне на ножку наступила!». 

Т., не желая судить покойную мать, приговаривает: «все прощено… давно прощено», но обиды, хоть и преодолены, не забыты. В ранней юности Т. пережила, как говорится, тяжелую романтическую историю, полюбив женатого, после разрыва возвратилась домой, сильно страдала, а мать, будто радуясь ее беде, повторяла: «сама виновата», «я предупреждала», «я говорила, что этим кончится», «тебя просто тянет в грязь». Поступив в институт, Т. слышала: «уже поздно», «тебе не по плечу», «не для твоих мозгов», а бросив опостылевшую работу, отбивалась от обвинений в лени, малодушии, нежелании бороться с препятствиями и трусости. «Самый близкий человек!» – удивляется Т.

Думают: любить дитя ума не надо, оно естественно; и зверь любит своего звереныша, кормит, греет, защищает, какая тут заслуга; И. Кант говорил, что забота матери о дитяти не есть поступок нравственной воли, ибо она любит и заинтересована. Но все-таки человеческая мать должна бы понимать: воспитание не такое простое дело. Если  девочке с трех лет дарят сережки, колечки, браслетики, наборы детской косметики, ее фактически подталкивают к отношениям с мальчиками задолго до того, как она будет к ним готова физически и психологически. Если сами живем по законам толпы, черпая образцы из телевизора, стоит ли надеяться, что дитя пожелает сохранить чистоту до брака и верность в супружестве и сможет произвести на свет здоровое потомство? Воспитывать детей означает готовить будущее общество.

Если отец три воскресенья подряд обещал сходить в зоопарк и обманул, если мать не знает, что подарить дочке в день рождения, если они оба набрасываются с порога, поверив наговору соседа, чью машину кто-то поцарапал, ребенок с горечью заключает: «им доверять нельзя», и больше ничего хорошего не ждет, ни от кого: ведь для него родители слиты воедино с окружающим миром, их поведение он считает нормой и правилом для всех. Так формируется мизантроп, существо безрадостное, подозрительное и гневливое, и неизвестно, что оно выкинет, войдя в возраст. 

В. росла, как она выражается, на коротком поводке; мать сама заплетала ей косу, укладывала учебники, до пятого класса провожала в школу и контролировала каждый шаг; если намечалась встреча или экскурсия, для проверки обзванивала одноклассников, подружки строжайше экзаменовались. Теперь В. за сорок, а мать, благодаря изобретению мобильников, так же не выпускает ее из поля зрения, чуть не каждый час интересуясь: «что ты ела? как спала? взяла зонт? надела кофту?».

Мать, конечно, несчастное создание, прикрывается неусыпной заботой, а на самом деле умеет существовать лишь за счет других. Смешнее всего, что на том же В. ловит себя: всякий раз обнюхивает семнадцатилетнего сына, никуда не пускает пятнадцатилетнюю дочь, ночью обшаривает их карманы, подозревая во всех современных безобразиях, тоже беспрестанно терзает по телефону: «ты где?». В. преподает, она изучала педагогику, прекрасно знает, что детям надо давать свободу, иначе они не обретут самостоятельности, не научатся держать удары окружающего мира, справляться с неизбежной болью и поражениями.

К. избрала стратегию игры в дочкину подружку; она грузила ее своими взрослыми проблемами, а в ответ желала знать все девичьи секреты и таким образом держать ребенка под неусыпным надзором. Впоследствии оказалось, что дочь, раскусив мамины уловки, научилась виртуозно выкручиваться, конечно, с помощью изобретательнейшей лжи.   

А Л. и вовсе упустила сына-подростка, чрезмерным присмотром и подозрительностью спровоцировав его бегство из дома. Когда один умный священник пытался объяснить ей губительность придирчивой опеки, она вскинулась по-боевому: «как же иначе?! я – мать!», словно звание это дает право на рабовладение. «Чтобы иметь детей кому ума недоставало»; суть материнства не в биологической функции, а в опыте жертвенной любви, в заботе о другом, в преодолении собственного эгоизма.

Бывает, мать готова «задушить дитя в объятиях», делая его орудием своего неутолимого тщеславия, исполнителем своих несбывшихся мечтаний. Теперь модно, в надежде получить идеального ребенка, конструировать плод еще в утробе с помощью ультразвукового исследования и дородового генетического анализа; только родился, применяют системы «младенческого воспитания», например, сплошь увешивая спальню яркими развивающими картинами, проигрывая у колыбели Баха и Моцарта, потчуя назидательными фильмами, а если ребенок после столь интенсивного давления на психику не спит, тащить к врачу и успокаивать таблетками. Затем следует подобающая детям индиго престижная школа с языками, репетиторы, а также музыка, танцы, живопись, горные лыжи, фигурное катание; больше! лучше! быстрее!

Богатенькие дамы отправляют деток на годы учиться в Англию или Швейцарию, уподобляясь осмеянной еще в XVIII веке щеголихе Цидалинде, всецело препоручающей судьбу детей сперва крепостным няням, а потом наемным иностранкам, боннам и гувернанткам.  Никому нет дела до впечатлений и чувств ребенка, насильно разлучаемого с родной мамой, родным домом, родной страной.

Вместе с стремлением к достижениям и победам перегруженный вундеркинд приобретает стойкий страх: чего-то не осилить, не успеть, сойти с дистанции, но, усвоив общепринятые критерии, научается независимо от знаний  добывать хорошие баллы, очаровывать учителей, с налетом раннего цинизма надувать родителей и не ждать от взрослых ответа на самые главные, действительно интересные вопросы.

От матери зависит, чем наполнить ребенка, что передать ему по наследству; она должна осознавать свои цели, свое земное предназначение, и год за годом в долготерпеливой любви тонко выстраивать брак, вымаливая мудрость, позволяющую наполнить повседневную семейную рутину высоким божественным смыслом, а в материнстве научаясь быстрому реагированию, сосредоточению, вниманию. Это и есть истинное творчество – необходимая и естественная стихия для женщины, проявление ее жизненной силы и залог полноты бытия.

Семья и дети вовсе не требуют отказа от эмоциональных, культурных и профессиональных склонностей, наоборот, способствуют развитию и совершенствованию личности. Например, Н.П. Кончаловская (1903 – 1988) поначалу стремилась организовать свою семью по типу родительской: ее мать, всецело поглощенная талантом мужа-художника, отдала себя в полное подчинение, служа ему и детям. Но Наталья Петровна не чувствовала удовлетворения, нервничала, срывалась, наконец, посоветовавшись с умным психологом, перестроилась на другой устав: не первом месте собственная работа: поэзия, переводы, рассказы, либретто к операм, исторические исследования, на втором дети, на третьем муж. Результат широко известен: остались стихи, сохранен брак, выросли талантливые дети: два знаменитых кинорежиссера. Немаловажно и то, что каждый свой день этой замечательной женщины начинался с молитвы[189].

А что может дать детям мать семейства, если ее бестолковое мироощущение не простирается дальше элементарных рефлексов, если она «всецело предалась на съедение жизни, ослепила себя заботой, и в заботах уже ничего не видит вокруг себя, не задумывается о собственной жизни, кто она и куда идет[190]». Скажут: ну да, Кончаловская, Николаева, у них небось прислуга, а мне некогда, некогда, некогда. Но вот примеры: жена недавно погибшего о. Даниила Сысоева при трех детях нашла возможность написать увлекательные «Записки попадьи»; еще одна матушка в небольшой книжке поместила занятные изречения пятерых своих ребят[191]. Эпоха информационных технологий предоставляет все больше возможностей сочетать семью и работу: С.А. приспособилась зарабатывать, выполняя какие-то задания на компьютере, стирающем разницу между офисом и домом; в США число работников-домоседов растет с каждым годом, среди них 52 процента составляют женщины[192].

 «Я ее плохому не учила!» защищалась Р., когда пятнадцатилетняя дочь истекала кровью после самодеятельного аборта. Но ребенок не слышит слов; для него важен пример; реальная жизнь матери была сплошной путаницей: девочка родилась от ранней случайной связи, наблюдала много других союзов, законных и незаконных: Р. и раньше, и теперь обходится без руля и без ветрил.

Т. рассказывает о православной многодетной семье, с которой тесно общалась когда-то. Однажды она стала свидетелем ужасного, по ее словам, инцидента: пятилетняя девочка, в чем-то провинившись, деловито подняла юбку, стянула штанишки и улеглась поперек стула для порки; наказание исполнялось точно по форме, благословленной духовником. Но в тот вечер почему-то случился сбой: младшая, трех лет, принялась кричать «не надо!», бросалась то к маме, то к отцу и, навзрыд плача, умоляла «не надо!». Оба родителя уговаривали ее, гладили по головке и ворковали, утешая: «нам тоже жалко Дашу, но что делать, воля Божия!». Т. и раньше слышала в храме, как папа ответил крохе, просившей пить после причастия: «нет воли Божией, милая!». Удивительно ли, что повзрослевшие дети удаляются от Церкви?

Удачливый бизнесмен Б., как часто бывает, после сорока завел новую семью; оставленная жена добилась, чтобы дети были полностью обеспечены: всем троим куплены собственные квартиры, они учатся в платных престижных заведениях, баловень-сын каждый год разбивает машину и получает новую, а дочь после нескольких браков обретается большей частью в психиатрической клинике. Б. компенсирует чувство вины, откупаясь, но детям богатство принесло явный вред: пропал интерес к жизни, некуда стремиться, нечего желать.

Одна американская феминистка подвергла сомнению и «разоблачила» само существование естественного материнского инстинкта; только «социализация половых ролей» принуждает женщин к исполнению детородной функции[193]. Но, думается, пока стоит мир, женщины будут рождать; женщина – мать от самой колыбели, так предписано Богом, так диктует природа, и ни одна не найдет покоя, пока не выполнит главного своего предназначения.

Вспоминается рассказ, читанный в старом-престаром журнале. Тогда, в 60-е годы, была мода воспитывать сорванцов, девочек растили без всяких сантиментов, никаких кукол, розовых платьиц и длинных кудряшек:  короткая мальчишеская стрижка, брючки, свитера, а из игрушек автомобили и пистолеты; учили бегать, плавать, драться, словом, продвинутые мамы, натерпевшись от вероломных мужчин, в порядке реванша стремились на корню истребить в дочках всякую слабость и воспитать активную готовность постоять за себя.

Так вот, в  рассказе одна такая мама дарит ребенку на день рождения… землечерпалку, оранжевого цвета дорожную машину в миниатюре. Проводив гостей, она заходит в детскую и застает убийственную, разрушившую ее иллюзии сцену: девочка завернула  земснаряд в одеяло, там, где положено быть голове, повязала косыночкой носовой платок и баюкает «дитя», нежно приговаривая: «землечерпалочка моя, землечерпалочка». Инстинкт бессмертен.

За аленьким цветочком.

Вы тщитесь – как бы почудней,

В угоду моде.

Вас нет. Вы нищенки бедней.

Вы – нечто  вроде.

Все про себя: судьба, судьбе,

Судьбы, судьбою…

Нет, вы забудьте о себе,

Чтоб стать собою.

Мария Петровых.

Какие бы чудеса с нами ни совершались, а все не без нашего выбора. Одна желает золотой венец с самоцветами, другой подай «тувалет хрустальный», а третья вздыхает об аленьком цветочке.

И что же такое этот аленький цветочек? Западная версия обходится вовсе без него: там добродетельная Красавица перевоспитывает отвратительное Чудовище, которое, в отличие от русской версии, было еще и нравственным монстром, но исправилось, потому что девушка ему понравилась.

А у нас в «Сказке ключницы Пелагеи», записанной Сергеем Тимофеевичем Аксаковым: посреди несметных богатств страшилище безобразное охраняет паче зеницы ока хоть и неслыханной красоты, но всё же только цветок, считая его утехой всей жизни своей; а где-то за тридевять земель меньшая дочь простого купца грезит о том цветке; когда же получает в подарок, берет его «ровно нехотя», дрожит и плачет, «точно в сердце ее что ужалило»: несомненно, предчувствие сокрушительной перемены судьбы; своей волей должна она принять волшебный залог таинственного избрания и шагнуть из теплых стен родного дома в кромешную неизвестность, отдать себя в жертву, согласившись на «житье противное».

Выручая отца, отправляется девица служить верой и правдой загадочному господину. Постепенно она распознает в мохнатом уроде доверчивую ласковую душу, и... вот наконец оптимистическая мораль: любовь разрушает колдовство, любовь снимает сатанинское заклятие, любовь превращает ужасного зверя в прекрасного принца. Да! Такая любовь несравнима с обычным плотским предпочтением, она есть дар Духа Святого, залог вечности, она возводит на высшую ступень бытия. Но не забудем: всё предварила мечта об аленьком цветочке.

Ведь, между прочим, купеческая дочь оказалась двенадцатой,  предыдущие соискательницы, очевидно, предпочитали самоцветы с «тувалетами», свои удовольствия, и не удостоились королевского звания «в царстве могучием». Их ведь всегда большинство: живущих только внешним, мещанским стремлением, от одной игрушки до другой, во всем неустойчивых, наполненных пустотой, легкомысленных в делах и словах. И чего в таком случае стоят разглагольствования о свободе, о равных для женщины, неограниченных, разумеется, возможностях; ведь когда предела нет, суть растворяется в неисчислимости вариантов выбора.

Возжаждем ли аленького цветочка? Но сначала условимся отличать волнение крови, сердечную склонность, жгучую симпатию, душевное расположение, горячую привязанность – от священного небесного дара: высочайшего призвания к участию в божественной любви, призвания не на веселье, не на брачный пир, а на крест, на служение. Без этого властного, внезапно настигающего повеления, только личным  усилием,  невозможно взойти на вершину, воспетую апостолом в 13-й главе Послания к коринфянам.

Затем дадим себе отчет, согласны ли мы хотя бы желать того, о чем он говорит: долготерпеть, милосердствовать, не искать своего, всё переносить? Иначе говоря, готовы ли мы искать мученичества? Нет, не тело отдать на сожжение, а, по определению мученичества митрополитом Антонием Сурожским: забыть о себе совершенно, чтобы помнить о других?

Фильм Кирилла Серебренникова «Юрьев день» повествует о красивой, ухоженной, успешной женщине, певице, по имени Любовь; она то ли на гастроли, то ли насовсем собралась в Европу, а перед тем на хорошей машине-иномарке, взяв строптивого сына-подростка, приезжает проститься с «малой родиной». Показан провинциальный городок со всеми признаками запущенности, упадка, являемого не только в облупленной штукатурке музея, разбитом асфальте, замусоренной улице, но и в опустившихся жителях, уже не противящихся процессу деградации. И вот внезапно сын ее исчезает неведомо куда; героиня сначала бушует, требует, угрожает, козыряет влиятельными знакомыми, но постепенно горе перемалывает ее всю, она уже почти не отличается от земляков, становится одной из них, моет полы в больнице, утешает порезанного зека, помогает людям, которым авторы намеренно не придали ничего привлекательного, симпатичного, даже забавного, чтобы стало ясно: ее любовь не чувство, основанное на человеческом выборе, а состояние смиренной, смирённой горем души, новое мироощущение, полученное свыше, впридачу к скорби. И она знает, что это дар свыше, потому что перестает быть запутавшейся интеллигентной курицей и начинает ощущать силу и власть, бесстрашно укрощая пьяницу, брата хозяйки, а потом и свору уголовников. Для совсем уж неподготовленных, игнорирующих христианское содержание и замечающих только привычные «ужасы русской глубинки», добавлен яркий финал: героиня в холодном восстанавливаемом храме вместе с другими певчими разучивает Херувимскую[194].

Хорошо, что есть такой фильм, однако адекватно его воспримет лишь тот, кто сам жаждет смирения и любви, хотя по малодушию избегает и ужасается путей, на которых они обретаются. Ах, но до слез же себя жалко, к тому же куда привычнее направлять ослепительный свет евангельских заповедей на других и ужасаться: кошмар, какие кругом эгоисты; труднее признать: да, сбылось, и сбылось на мне: оскудела любовь! Так оскудела, что не хватает и на самых близких.

«Видели бы вы меня, если б не христианство – звенящим от возмущения голосом объявляла Л. неверующим родителям. – Я вам ничего не должна! Я не просилась на свет! Я вас не выбирала!». Ведь у нас любая домашняя ссора мгновенно выходит из рамок семейного скандала; в спорах, может, и нашлась бы истина, но страстность затемняет всё: к накопленным с детского сада обидам и недоумениям присовокупляются упреки экономические, исторические, политические; безнадежная смертельная трясина, если искать опору в глубокой тьме своего сердца, которому, как известно, не прикажешь.

Но вот А. однажды вдруг очнулась: «Получается, я не люблю свою мать. Ничего себе! Мать не люблю, ну и христианка! Господь хочет, чтоб я любила всех, чужих, каждого человека, а я, кимвал бряцающий, мать любить не могу!» На исповеди так и выговорила, без подробностей, не касаясь застарелого конфликта, не жалуясь на прямолинейный и властный характер матери, упорно держащейся коммунистических воззрений.

«Хочешь сказать, не имеешь к ней любви, – спокойно, не удивляясь, уточнил духовник и дал А. правильце с поклонами; – «апостол пишет, у кого чего недостает, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков». А. выпросила, по ее выражению, паче всякого чаяния, хотя, со стороны глядя, вряд ли кто позавидует: внезапная болезнь матери, инсульт, сковала их тесней некуда; в параличной беспомощности мать как-то забыла об идейных разногласиях и не спускала восторженных глаз с единственного родного человека, а дочь трепетала от жалости и, вынося «утки», жарко шептала: «Господи, только бы она жила! Только бы жила!». Она жила еще четыре года; соборовалась и причащалась; говорить не могла, но всякий раз встречала священника горячими, покаянными, надеялась А., слезами.

«Баня с пауками – так честила начитанная А. свою душу,    баня с пауками, запертая тяжеленной железной дверью, и ржавчиной заросшие засовы;  ну никак самой не открыть. Увидеть грех трудней, чем с ним бороться, и молиться о добродетели имеет смысл уже вскарабкавшись на первую ступень, осудив, оплакав свою нищету, свое убожество, свое преступное бесчувствие.

Но можно проще: каменную холодность не дефектом считать, а еще и в степень возвести, выдавая за исполнение заповеди: аще кто не возненавидит... и вообще враги человеку домашние его!

 «Скажи, что   не отпускаешь меня, –  просит инокиня С. благочинную, – чего она ездит, надоела!» –  «Ну  ты уж... мать все-таки!»     – «Ага! Она меня так достала по жизни, хватит! Я и замуж-то убежала, чтоб от нее смыться! И вообще монахам не положено с родителями, Пимен вон Великий мать прогонял».

В монастырях обитает немало бездетных женщин, которые при внешней корректности, исполнительности и даже ревности наглухо лишены – ох, не любви, где там – но даже какого-либо интереса к окружающим; посему они обходятся без конфликтов и при спокойном характере могут никогда не узнать о своем душевном изъяне. Благопристойная маска аскетической отрешенности скрывает равнодушие на грани аутизма ко всему, кроме собственной персоны.

Между тем именно монашество должно являть идеал материнского любовно-бережного отношения ко всякому существу, как Божьему созданию; недаром же к имени постриженной инокини независимо от возраста прибавляют слово «мать». Современная молодежь имеет твердое понятие о своих правах: в монастырь приходят молиться, а не «пахать», не утирать сопли сиротам, не досматривать старух, не ухаживать за больными, и бурно негодует, если эти права нарушаются.

В прежние времена монашествующие не были столь щепетильны; умилительный эпизод вспоминает С.И. Фудель в книге «У стен Церкви»: две ссыльные монахини приютили в своей келье гулящую женщину-побирушку; оставив вшей и беспорядок, та ушла, а по прошествии времени встретилась им на городской площади: нищенка сидела на земле с новорожденным младенцем. И мать Смарагда, наверняка внутренне оплакав тишину и чистоту кельи, все-таки, вздохнув, решает: «Дашка! Али мы не христиане! Ведь надо ее опять брать!». И взяли; разумеется, с ребенком.

История советских гонений знает немало случаев, когда женщины, подобно евангельской вдове, умели побудить неправедных судей к милости и, желая облегчить участь страдальцев, пробирались за ними и в северный край, и в южный, селились поблизости, трудились до изнеможения, чтобы подкормить, приодеть от мороза, утешить в одиночестве. Но еще многоценнее перед Богом подвиг тех из них, кто от избытка сердца, наполненного божественной любовью, мог искренне жалеть мучителей и незлобивостью своей напоминать им о Христе, рождая Его образ в ожесточенных, обезбоженных душах.

«Сынок!» –  обращалась м. П. и к чекисту, проводившему обыск, и к следователю, имевшему замысел хитрыми вопросами вынудить ее оговорить священника, и к конвоиру, которого она упросила-таки передать батюшке пирожки. И солдатик этот не побоялся после суда подойти к ней на виду у всех, чтобы сказать: «Мать, ну не убивайся ты так... вернется, щас же не тридцать седьмой год».

Это было в конце семидесятых. А вот воспоминания несчастной оклеветанной А.А. Танеевой (Вырубовой), которая вызывала лютую ненависть победившей черни как друг царской семьи: ночами в ее камеру в Трубецком равелине с гнусными намерениями врывались пьяные солдаты; она падала на колени, защищаясь прижатой к груди иконой, и только плакала, когда ее оскорбляли и «называли гадкими словами». Имея опыт ухода за ранеными в лазаретах, Анна Александровна доподлинно знала, что «душа у русского солдата чудная», а тюремщиков считала «большими детьми, которых научили плохим шалостям». В конце заключения она рисовала их портреты; они говорили: «вот нас тридцать пять человек товарищей, а вы наша тридцать шестая».

Женщине мало свойственно самостоятельно примыкать к какой-нибудь группировке, политической или по интересам, это как-то несерьезно для нее, ведь сообщества привлекают тех, кто ничего не несет в себе самом: кто пуст как личность, стремится выступать от имени города, народа, страны, расы, на худой конец «партии любителей пива». Во времена повального коллективизма, при тенденции власти к казарме и расчеловечению, женское присутствие все-таки сохраняло, сглаживало и украшало жизнь; недаром у Е. Замятина в знаменитом романе «Мы» единственной живой душой в мертвом царстве послушных «нумеров» оказывается женщина, И-330, предпочетшая смерть растительному существованию всем довольных зомби.

Зинаида Николаевна Пастернак, жена поэта, в одном из писем рассказывает, как, встретив на улице ребенка-попрошайку, отправилась к нему домой, помыла мальчика, убрала и навела порядок в комнате, словом, сделала обычную женскую работу. А к каким сверхчеловеческим усилиям вынуждали война, эвакуация, «перестройка», вечные российские неурядицы, когда женщина и заработать должна, и обед приготовить, и постирать, и консервировать, и варенье варить, запасая на зиму, еще и приторговывать вязаными ковриками, зеленью с огорода, потому что семейству нужно выживать!

…Каждая жена, сестра и мать,

Каждая, любившая когда-то –

Там  привыкла голову склонять

В память «неизвестного солдата».

Но не тот лишь истинный герой,

Кто пошел на бой, кто пал в сраженье:

Есть на свете героизм иной –

Тоже подвиг – в самоотверженье.

Вот я вижу ряд других теней,

Гибнущих без жалобы, без стона:

Женщины тревожных наших дней,

Любящие матери и жены.

……………………………

Сколько их и жизнь свою, и кровь

Отдавать по капле были рады,

За свою великую любовь

Не прося, не требуя награды.

Это – блики светлой красоты

В сером мраке жизненной пустыни…

Принесите ж слезы и цветы

В память «неизвестной героини»![195].

В столице по окончании войны пленных немцев показали народу: их колонны шли по Садовому кольцу от Белорусского до трех вокзалов. Очевидица вспоминает, что поразило ее больше всего: «Какие-то старушки, сухонькие бабки, похожие на черных мотыльков, подходили и протягивали им куски хлеба, отдавали долю от своего скудного, ничтожного пайка; те отшатывались, не понимали, чего от них хотят, а старухи, крестясь, настаивали, чтобы они взяли, еще какие-то женщины протягивали кружки с водой…»[196]. С.С. Аверинцев рассказывал о встреченном им в Германии старом немце, психиатре, который принял Православие, насмотревшись в плену на доброту русских женщин[197].

Женщина не носит вражеского лика; З. Фрейд в осудительном аспекте заметил, что женские этические нормы отличаются от мужских: «у них не столь жесткое, безличное и независимое от эмоциональных корней суперэго» и «они проявляют меньше чувства справедливости, чем мужчины»[198]. Чистая правда: женщина судит не по справедливости, а по милости и состраданию; это свойство дано ей вместе с миссией спасать, успокаивать и примирять, ходя по острию ножа посреди ненависти и смерти.

Говорят, «у войны не женское лицо»; однако, какие бы сраженья ни потрясали шар земной, женщины тоже воевали, иногда маскируясь под мужчин: дворянка Александра Тихомирова выдала себя за умершего брата, донская казачка Татьяна Маркина воевала под псевдонимом «капитан Курточкин», баронесса Александра фон Штоф в мундире корнета лейб-гвардии гусарского полка участвовала в сражениях на Шипке и под Плевной, командуя сотней солдат, крестьянка Антонина Пальшина поступила в кавалерию под именем Антона, за отвагу и стойкость на фронтах Первой мировой войны была награждена двумя Георгиевскими крестами. Всеобщий восторг вызывала кавалерист-девица Надежда Дурова,  показавшая чудеса храбрости в сражениях 1812 года; она сохранила мужское обличье до старости и говорила о себе: я пришел, я думал, я писал. Первой женщиной в военной форме, не скрывавшей своего пола, стала бесстрашная Мария Бочкарева, получившая за боевые отличия полный бант Георгиевских крестов и несколько медалей.

В Великую Отечественную войну женщины в полной мере разделили с мужчинами миссию защиты Родины: им пришлось освоить тяжелые тыловые работы, производство военной техники, снабжение армии продовольствием и обмундированием; женщин мобилизовали в войска противовоздушной обороны, связи, внутренней охраны; многие рвались на фронт и становились летчицами, шоферами, снайперами. Ну а сугубо женское служение медицинской сестры, санитарки на любой войне несли и великие княгини, и титулованные аристократки, и интеллигентные дамы, и простые девушки из полумонашеских общин.

Но ничего прекрасней нет, поверьте

(А всяко было в жизни у меня!),

Как заслонить товарища от смерти

И вынести его из-под огня… –

писала известная поэтесса Юлия Друнина, бывший санинструктор, инвалид войны[199].

Один бывший фронтовик навсегда запомнил молодого доктора в госпитале; Валентина Васильевна не только лечила, спасала от ампутации раненную руку; она ободряла, жалела, с нежностью улыбалась, и он, мальчишка, влюбился и ожидал взаимности, пока не понял однажды, что ее ласковый взгляд предназначался всем, вернее, каждому, кого она выхаживала; «к своему медицинскому долгу и умению она щедро добавляла и свое сердце, свою женскую суть, быть может, не отдавая в том отчета»; любовь же, пусть без взаимности, становилась мощным стимулом к выздоровлению, поскольку «любовь приподнимает над уровнем повседневности, наполняет и обостряет чувства и мысли; любовью обозначаются высшие точки человеческого бытия»[200].

Александра Петровна С., родная тетка автора, оказалась с семьей в оккупации в селе Недельном под Малоярославцем; сердце ее грозило разорваться от безумной тревоги, но, одолев липкий ужас, она шагнула за порог и заговорила с гитлеровским офицером на немецком языке, который учила в дореволюционной гимназии. Беседа длилась несколько часов; его любопытство подогревалось изумлением: в глухой деревне совсем с виду простая русская тетка цитирует Шиллера и рассуждает о Бахе и Бетховене. И так, завоевав его почтительность, она сберегла не только своих, юную дочь и крошечных внуков, но и красноармейца, ополченца, спрятанного в сарае.

Многие старцы, не только в России, пророчили на 1992 год лютые беды нашему народу: голод, гражданскую войну, моря крови; иеромонах М., встревоженный этими предсказаниями, поехал к блаженной Любушке в Вышний Волочок и от нее услышал энергичное возражение: «от Бога надо ожидать – милости!». Теперь видим: права оказалась ее материнская любовь, воплощенная в молитве за родную землю.

Кто-то из отцов сказал: желающий любви делай дела любви, то есть поступай, как диктует Евангелие, не дожидаясь наплыва нежных чувств и кристальной искренности, например, как советовал один  старец, «утрись портянкой», если   ради полотенца придется потревожить чей-то сон, почаще улыбайся, выказывая благорасположение ко всякому встреченному человеку, не скупись лишний раз кого-то обласкать, ободрить добрым словом, и помни: от тебя зависит (подумать только!) – судить или простить.

Феминизм: зеркало женских обид

…И даже швейная машина

Не женщиной изобретена.

Н. Глазков.

Что и говорить, обид за всю историю человечества накопилось немало. Вплоть до начала ХХ века практически повсюду женщинам был закрыт доступ к систематическому образованию, однако, в порядке чуда, некоторым удавалось добиваться серьезных побед в сфере ума и таланта. Издревле прославлены гениальные женщины: Дебора, одна из судей Израилевых, Аспазия, выступавшая на форуме в качестве адвоката, поэтесса Сапфо; великий Сократ восхищался мудростью пророчицы Диотимы и называл своей наставницей Аспасию, жену Перикла, правителя Афин; Гипатия возглавляла философскую школу; византийские царицы Пульхерия, Евдокия, Ирина умело оспаривали право сильного пола управлять государством.

Но в общем и целом веками считалось, что прекрасный второй пол сотворен для удобства мужчин; поощряемая и воспеваемая женственность требовала быть мягкой, уступчивой, нежной, веселой, спокойной и послушной своему господину. Общественная мораль полагала замужество единственной целью существования женщины и пределом ее мечтаний, а верхом совершенства объявляла умение вести дом, готовить вкусную еду и ублажать супруга. Закон отдавал ее во власть мужчине, при полной социальной зависимости от него: еще и в XIX веке во многих странах женщина не имела права собственности; ее приданое поступало в полное распоряжение мужа; иногда после его смерти она оказывалась совсем без средств и по необходимости шла в приживалки.

Узы брака нередко становились тяжкими оковами: повелитель оказывался не защитником, а грубым и жестоким тираном, использующим жену в качестве бесплатной рабыни. Святитель Григорий Богослов негодовал: «Почему закон обуздал женский пол, а мужскому дал свободу?… я не принимаю такого законодательства, не одобряю обычая; мужья были законодателями, потому и закон обращен против жен, потому и детей отдали под власть отцов, а слабейший пол оставлен в пренебрежении»[201].

Жажда свободы, независимости и активной деятельности проявлялась иногда в отказе одаренных, незаурядных женщин от супружества. Умные головы, сильные характеры, яркие таланты избирали монашество: в обителях они могли читать, учиться, заниматься музыкой, рисованием, медициной и даже научными изысканиями.

Идеи феминизма как теории преодоления мужского превосходства зародились в Средневековье, но явственные очертания «движения» приняло только в первой трети ХIХ века. Его родоначальницы возмущались позицией самих женщин, привыкших «заботиться главным образом о своей внешности, чтобы привлечь внимание мужчин, и относиться к себе как к красивым игрушкам или просто объектам вожделения».

Приведенные слова принадлежат Саре Гримке; послания «О равенстве полов», адресованные к единомышленнице, она подписывала «твоя, в оковах женского обличья»[202].  Ей вторила другая феминистка, Элизабет Стентон: «ответственность делится поровну между мужчиной и женщиной, судьба у них общая,  цель и тех и других в подготовке к вечности»[203], поэтому следует признать женщину как личность и дать ей возможность реализовать внутренние резервы, следуя голосу совести.

В те времена, когда кое-где жил еще обычай приносить себя в жертву на погребальном костре мужа, эти воительницы отстаивали право женщин интеллектуально развиваться, выбирать судьбу по собственной воле, раскрывая в себе таланты, дарованные Богом. Никому не придет в голову, говорили они,  ограничить интересы мужчины обязанностями мужа, отца, сына и брата, в то время как жизнь женщины сводят к функции матери, жены, дочери, сестры; как же быть с теми, которые по разным причинам могут никогда не выступить в данных ролях? Ведь и сейчас, в XXI веке: если «старый холостяк» – значит, не захотел жениться, а коли «старая дева» – значит не взял никто. Позорно прослыть «синим чулком», женщина с умственными запросами, но без мужа, вызывает как минимум жалость; сколько же храбрости понадобилось сестрам Бронте и Джейн Остин, чтобы в положении белых ворон сохранить достоинство и самообладание.

С середины ХIХ века «женский вопрос» усиленно пропагандировался и в России. Надо заметить, что если, например, в Англии все состояние жены и доходы, получаемые ею в браке, становились неотчуждаемой собственностью мужа[204], то русскую женщину с древнейших времен защищал незыблемый имущественно-правовой статус; «рабская забитость» никак не свойственна царевне Софье, боярыне Морозовой или Марфе Борецкой. Народное творчество в сказках и пословицах отразило такие качества женщин, как независимость мышления, активность жизненной позиции, оригинальность ума: «моя коса: хочу совью, хочу распущу»; «жена мужа не бьет, а под свой норов ведет»; «женский ум лучше всяких дум»[205]. Так что по-видимому освободительные идеи, как и многое другое, просто заимствовались, чтоб не отстать от Европы.

Мало кому теперь известный писатель В.А. Слепцов стал инициатором частных научно-популярных лекций для дам по физике, химии и гигиене; многие барышни посещали занятия в университете и в медицинской академии. Первой в России, а может быть и в Европе, получила диплом доктора медицины (1868) Н. П. Суслова. Правда, училась она в Цюрихе, где в 1860 – 1900 гг. из 1200 иностранных студенток более 700 составляли русские[206], поскольку в Петербурге доступ девиц в медицинскую академию был запрещен (впрочем, и медицинский факультет Лондонского университета открыл двери для женщин только в 1872 году); после Швейцарии она не только блестяще выдержала профессиональный экзамен в России,  но и смогла одолеть враждебность и оскорбительные насмешки со стороны крепко спаянной против женского проникновения корпорации докторов.

Другая отважная девушка, М.А. Бокова, получила в Гейдельберге диплом врача-окулиста. Тогда же прокладывала дорогу к знанию «молоденькая, очень хорошенькая, живая и веселая» Софья Ковалевская, ставшая профессором математики в Стокгольмском университете[207]. В 70-е годы, когда в Москве, Казани и Киеве открылись Высшие женские курсы, появились девицы нового типа, курсистки, получавшие вполне приличное образование.

Преодолеть условности и предубеждения общества пыталась знаменитая Мария Башкирцева (1860 – 1884); ее судьба может служить ответом на едкое замечание известного ученого И.И. Мечникова об отсутствии у женщин способностей к искусству; никто никогда не узнает, сколько серьезных женских дарований было дискредитировано и погублено с подобных предвзятых позиций. Юная Башкирцева (отнюдь не феминистка) искала себя в обильном чтении, в музыке, пении, живописи, а ей со всех сторон насмешливо советовали выйти замуж за богатого человека и наслаждаться жизнью, а не «мазать полотна»; ее дневником, живым, пылким, искренним, восхищались сестры Цветаевы[208]. Не дожив до тридцати, она оставила немалое живописное наследие: ее прекрасные картины, отмеченные несомненной яркой оригинальностью и мастерством, содержатся в музеях Москвы, Петербурга, Днепропетровска, Красноярска, Харькова, Саратова, но основная часть созданного ею находится в галереях Парижа, Ниццы, Амстердама, Вены, Чикаго, Афин, Белграда[209].

Тонкая нервная натура ее младшей современницы Елизаветы Дьяконовой (1874 – 1902) тоже надломилась в той же борьбе за право кем-то быть: она, закончив Высшие женские курсы, изучала юриспруденцию в Париже, имея целью стать адвокатом и защищать достоинство своего униженного пола. «Мы существа без прав, без широкой перспективы наши пути… мы принуждены вечно изворачиваться, как белки в колесе, в отведенных нам узких рамках деятельности… потому что господа мужчины считают себя непогрешимыми авторитетами в области мысли»[210], – писала она в «Дневнике», ставшем не менее известным, чем «Записки» Башкирцевой.

В те времена порыв женской молодежи к образованию и творчеству был поддержан и умело использован радикальными разночинцами, маргиналами, сознательно разрушавшими нормы и традиции русской жизни; женщины оказались вовлечены в идеологию, отрицавшую веру, нравственность, целомудрие, брак, приличия и прочие «омертвелые ценности». Вместо вожделенной свободы и самостоятельности они находили зависимость от «учителей», «развивателей», умевших навязать собственные «новые теории» любви и морали[211].

Теруань де Мерикуры[212]

Школы русские открыли

Чтоб оттуда наши дуры

В нигилистки выходили (Н. Щербина).

Питерские и московские эмансипе, среди которых встречались и аристократки, со всем пылом славянского темперамента предавшись идолу свободы, манившему ввысь от кухни и пеленок, приносили ему жестокие жертвы, калеча собственную душу, растаптывая самую суть свою: рвали в клочья семейные обязательства, стригли волосы, курили пахитоски, одевались во что попало, таскались по заграницам и кончали сумасшествием, самоубийством или гибелью на чужих баррикадах.

В России неимоверной популярностью пользовался некрасовский «Современник», печатавший канонизированных впоследствии советской школой революционных демократов, а на Западе бешеный ажиотаж сопровождал пьесы Г. Ибсена[213], Э. Синклера, Б. Шоу и другие, ныне забытые сочинения, выражавшие те же опьяняющие идеи освобождения женщины; повсеместность их распространения не выдает ли единого организатора, ограниченного в изобретательности древнего змия[214], всегда имеющего умысел извратить и вывернуть наизнанку святые порывы и благие намерения.

Вдохновляемая им кампания, на фоне победного шествия «научного» материализма, вытесняющего Божии заповеди, выливалась в бунт против своего пола и приводила к необратимой духовной порче: параллельно успехам английских суфражисток в XIX веке наблюдался резкий взлет женской преступности[215], до 20 процентов от общего числа правонарушений совершали женщины; предсказывали, что вследствие «разгула эмансипации» женская преступность сравняется с мужской. Однако с Первой мировой войной «разгул» прекратился и прогнозы не сбылись: в настоящее время на долю женщин приходится 11 – 15 процентов всех преступлений; число женщин-заключенных в странах европейской цивилизации, включая Россию и США, составляет не более 5 процентов. Несомненно, сказывается культурный уровень, наличие идей и интересов, сдерживающих от уголовщины; сегодня женщины, по крайней мере у нас в России, в полтора раза образованнее мужчин[216].

В ХХ веке женская борьба приобрела все болезни политического движения; феминистки беспокоились уже не о евангельских основаниях равноправия, а об экономическом статусе, требуя освободить их от грязной, неприятной и, главное, «непроизводительной» домашней работы, а также восставали против «насильного материнства», начисто забывая, что у плиты и колыбели женщину ставит – любовь. Марксистская мораль превзошла самые радикальные взгляды самых отъявленных бунтовщиц: в 1924 году Коминтерн постановил легализовать аборты, сделать свободными разводы и отменить, как буржуазный институт, семью.

Большевики обещали предоставить женщине полную возможность разносторонней деятельности в соответствии с ее способностями и возможностями[217]. На деле вовлечение в строительство новой жизни обрело, как всё у них, принудительный характер; «неактивная» мать семейства, дама непролетарского происхождения, работница, уклоняющаяся вступать в партию, крестьянка, отказывающаяся произносить речи на собраниях, стали безусловно отрицательными персонажами советской печати. В 1932 году домашних хозяек моложе 56 лет лишили хлебных карточек, и женщины, естественно, пошли на работу; тут, что верно то верно, установилось «равноправие»: социализм открыл женщинам доступ на вредные химические производства и физически тяжелые отрасли, например, строительство дорог. Все годы советской власти, вследствие низких зарплат, женщинам приходилось нести как минимум тройное бремя: трудиться на производстве или в учреждении, исполнять обязательные общественные нагрузки, растить детей и вести домашнее хозяйство.

Нацистский режим в Германии, как известно, уничтожил все завоевания европейского феминистского движения, ограничив существование женщины «тремя К»: Kirche, Kinder, Kuche – церковь, дети, кухня. А сколько сегодня на планете женщин, вынужденных скрывать свое тело под покрывалом (никабом, паранджой) ради охранения сверхцеломудренных мусульманских мужчин от угрызений плоти: они, видите ли, «жалуются, что выставленная напоказ женская привлекательность отвлекает их от работы, не дает сосредоточиться на серьезных мыслях, даже мешает принимать еду в ресторане»[218]!

«Женщина в хиджабе – лицо ислама»! «Хиджаб – венец женской красоты»! «Шагайте по жизни в хиджабе»! «Хиджаб – мудрость Всевышнего»! Он «создает психологический комфорт», т.к. под ним удобно скрывается уродство и старость, во-вторых, никому не приходится «испытывать беспокойство при виде женщины красивее себя» (!). Платку приписывается непомерное, магическое значение: он «оберегает от собственного естества и шайтана», предотвращает домашние ссоры и даже помогает вспомнить суры Корана! Женщине по имени Наталья, Галина, Елена надо действительно глубоко укорениться в исламе и ослепнуть, чтобы утверждать, что «ношение хиджаба уравнивает женщину с мужчиной» и «до сегодняшнего момента никто больше не предоставил женщине подобного равноправия»[219].

В Европе они требуют от «демократического общества» права самим решать, как выглядеть и одеваться, но в арабских странах женщина абсолютно и безоговорочно подчинена отцу, брату, мужу и всегда покорна, из страха заключения, бичевания, закидывания камнями. В Иране при Хомейни 20 тысяч женщин, нарушивших крутые законы шариата, были приговорены к смертной казни. Широкую огласку приобрела история Суад, девушки из Палестины, сожженной заживо за «преступление против чести семьи»[220]. Между тем теоретики Корана уверяют, что их женщины весьма довольны и совершенно счастливы, поскольку в исламе высокая честь утолять желания мужей оценивается не ниже государственной, общественной или культурной деятельности.

Ортодоксальный иудаизм также суров по отношению к женщине: с женой можно развестись без ее согласия по любому ничтожному поводу, например, жадно ест, растолстела, разбила блюдо, и лишить ее всех прав на детей. Талмуд определяет пределом женских мечтаний стать в загробной жизни скамеечкой под ногами своего мужа. 

При всех перехлестах феминизм веками отстаивал всего-навсего экономическое, юридическое, политическое и социальное равенство полов, исходя из убеждения, что ценность мужчин и женщин перед Богом, законом и государством одинакова, но на сегодняшний день в русле американской идеологии выродился в антимужское движение, нечто сверхрадикальное, уродливое и опасное, хотя и прикрытое политкорректной словесной кодировкой.

Дошло до перечеркивания физиологических половых различий, разрушения традиционной семьи, отказа от деторождения, грубых оскорблений, к примеру: «каждый мужчина в глубине души знает, что он никчемный кусок дерьма, обуреваемый животными чувствами…» и дурацких нападок, вплоть до рекомендаций «уменьшить их численность до 10 процентов от общей популяции»[221]. Женщины занялись совсем не женским делом: агрессивным насаждением ненависти.

Увлекшись ролью жертвы, феминистки размежевались с мужчинами по всем мыслимым направлениям, пытаясь выделить специфически женские язык, жесты, цветовые предпочтения, память, речь, письмо; поделили даже историю человечества: появилась женская антропология, женская этнография, женская литература, венцом надо считать «Историю женщин» в пяти увесистых томах, которую следовало бы назвать «Историей подавления и угнетения».

Словом, «мужчины с Марса, женщины с Венеры», друг другу инопланетяне; всё состязаемся, оценивая противоположный пол не по благоприятным его признакам, а по тем, каких ему недостает. Если прежде женщин квалифицировали как неполучившихся мужчин, то в результате эмансипации мужчин критикуют за недостаток женских качеств: отзывчивости, эмоциональности и душевной тонкости. Как поется в песне, «разделились беспощадно мы на женщин и мужчин».

Шествие разрушителя

Единство, - возвестил оракул наших дней, -

Быть может спаяно железом лишь и кровью.

Но мы попробуем спаять его любовью,

А там увидим, что прочней.

Ф. Тютчев.

Когда-то поэт высказал утверждение, «что на земле давно матриархат»; но стихотворение, написанное полвека назад, называется «Бьет женщина»: «героиня» его мстит в числе прочих обид и за этот самый латентный «матриархат», означающий для нее непосильный груз мужества, с ответственностью за всё на свете. А женщине, как ни странно, все еще хочется «к кому-то прислониться», укрыться от бурь за мужем, как за каменной стеной, под защитой, побыть иногда избалованной, изящной, нежной, в счастливой беззаботности.

Существование в какие-то там незапамятные времена матриархата, (или гинекократии, или «материнского права») наукой не доказано: ученые мужи небрежно роняют, что если такая эпоха и была, то плоды ее неудачны, поскольку история о них умалчивает. Так же сомнительны мифы об амазонках, всем известные с детства: помните, победа над их царицей Ипполитой зачлась Гераклу девятым подвигом; в «Илиаде» упомянута «рать мужам подобных» амазонок, воевавших на стороне троянцев; о бесстрашных воинственных девах, совершавших набеги из Скифии, рассказывают Геродот, Эсхил и Климент Александрийский; предания Африки, Азии и Южной Америки также содержат легенды об агрессивных  женских племенах. Однако никаких литературных или иных достоверных свидетельств их культуры не сохранилось[222], поэтому признать реальность амазонок всё равно что признать живых кентавров, с которыми они сражались.

Но современный повышенный к ним интерес, конечно, не случаен, тем более что распространен на бытовом уровне: один отец обзывает непослушную дочку амазонкой; древний образ стал символом женского своеволия, вызывающей самостоятельности, излишней активности. Действительно, женщины все чаще воспринимают замужество как лишнюю обузу и предпочитают бессемейность ради независимости. Такова тенденция, похоже, характерная для всех стран европейской цивилизации: статистика 2007 года показала, что большинство женщин США незамужние; до небывало низкой отметки упало число заключаемых браков в Великобритании. В последние десятилетия устремления и взгляды женщин стали мало чем отличаться от мужских и теперь они слишком заняты карьерой, чтобы тратить время на домашнюю рутину и заботы о детях[223].

Ошибка современного феминизма в том и состоит, что в конечном счете все явления жизни воспринимаются на мужской манер: правила и порядки, внедренные мужчинам и для мужчин, хотят распространить на женщин и тем самым сделать мир совсем уж плоским и односторонним. Какое же это равенство – тратить все силы на маскировку под какого-то усредненного мужика, унисекс, к которому так стремятся в Америке; «коридоры власти», деловой мир принуждают прятать эмоции, душить свою сущность, приспосабливаясь к чужой шкуре, к чуждой воинственности, юридической изворотливости; уравниловка вместо вожделенного освобождения оборачивается новыми оковами и двойным гнетом для женщины, которая вряд ли когда-нибудь откажется от преимущественного своего права и призвания, материнства.

Вместе с неприятным термином «выживание» в моду вошел образ «сильной женщины»: у нее есть образование и профессия, она самостоятельная, решительная, целеустремленная, материально независимая, меняет бойфрендов как перчатки, рассчитывает только на себя, водит машину, чаще красного цвета: «красное платье и за реку видно», разбирается в компьютере и строительстве, курит, пьет неразбавленное виски, не лезет в карман за грубым словом, слез не льет, не жалуется, и за все за это ее зовут бизнесвумен, акулой и стервой. Развязные суперделовые дамы, чуть не наголо стриженные, во всем сравнявшиеся с мужиками, публично козыряющие половой распущенностью, всегда в брюках, даже старые, даже в церкви, знали бы они, чьё вызывают ликование!

«Шествие разрушителя» – так называлась маленькая брошюрка, изданная Н.Н. Рышковским в Зарайске в 1909 году[224]. Книжечка эта дорогого стоит; неважно,описал автор подлинное видение или сочинил его ради литературного приема; спустя столетие потрясает точность, с какой он предсказал развитие событий. Тогда, в начале XX века, Люцифер, обессиленный Крестом и скованный в преисподней, призвал свои легионы на последнюю брань с кротким Агнцем. Он дал им «новую силу черной змеи», силу внушения, и начертал всестороннюю программу борьбы с христианством. «Он бросил в наступление науку и технический прогресс, чтобы избавить людей от бремени физического труда и сбить их в любопытную толпу, жаждущую новизны и развлечений» – сбылось.  Он «пустил в моду Маркса, социализм и пролетариат, чтобы ослепить человечество мечтой о поголовном равенстве и земном благополучии» – сбылось; он «спутал понятия, убедив многих, что отнять, ограбить и убить ради всеобщего счастья есть доблестный подвиг храбрости» – еще как сбылось. Он потребовал «от своих слуг и особенно игривого Эрота внушать юношам прельщение к похоти и наслаждению вместе с отвращением к браку, угнетающему личность, налагающему тяжелые узы долга» – сбывается, охватив теперь и женскую половину человечества.

«Мы не одни, –  возглашает сатана, –  на нашей стороне мужской пол, и он поможет нам обделать дело!». Пронзительным «ура!» оглашается ад, хохочет диавол, но вдруг корчится, как от сильной боли: «есть одна самая неприступная крепость: женщина-дева и женщина-мать; если не возьмете, не покорите этой твердыни, всё напрасно».

Автор «Законов Паркинсона» объясняет, почему в человечестве сложилась традиция спасать и охранять детей и женщин[225]: когда мужчины гибнут на охоте, тонут на рыбалке или, добавим, бомжуют на помойке, оставшихся вполне хватает на племя: прирост населения прямо зависит лишь от численности женщин. Так же прямо будущее планеты людей зависит от душевного устроения женщин, от их готовности рожать детей, обихаживать мужей и неусыпно поддерживать огонь домашнего очага. Вот почему диавол так интересуется нами: сталкивая в порок и грязь всего одну из нас, он предвкушает болезнь и смерть длинной цепи поколений.

Победу над женщиной Люцифер называет выдающимся, небывалым в его культурных приобретениях вызовом Предвечному. Он учит своих клевретов настойчиво внушать женщине извращение идей материнства и целомудрия, и тогда светоносная красота ее души, хрупкое обаяние и утонченная привлекательность пропадут сами собой.

Сто лет спустя нельзя не признать, что враг весьма преуспел в реализации своих планов. Женщины достигают предела распущенности в публичном обнажении, не только на пляже, подиуме или в стриптиз-баре, но и на рынке, в офисе, на улице. Теперь, наверно, мало кто способен оценить жертвенный подвиг леди Годивы из поэмы А. Теннисона: ее жестокий муж пообещал пожалеть подданных, поставив условие: «…ступайте по городу нагая – и налоги / я отменю»; жители, глубоко почитая графиню, смягчили ее позор: все сидели в домах с закрытыми ставнями, лишь некто,

Чья низость в этот день дала начало

Пословице, он сделал в ставне щелку

И уж хотел, весь трепеща, прильнуть к ней,

Как у него глаза оделись мраком

И вытекли, – да торжествует вечно

Добро над злом[226]

Нет больше тайн! Редкий фильм обходится без «обнаженной натуры», откровенные сцены разыгрываются на театре, о телевидении что и говорить; в публичных концертах участвуют детсадовского возраста накрашенные девочки, уже приученные ритмично крутить попками, прихлопывая в ладоши; им делают замысловатые прически, шьют декольтированные бальные платья по взрослым фасонам, разрешают подводить глаза, удлиннять ресницы, красить губы, покрывать ногти ярким лаком.

О свойствах страсти рассуждают теперь просто, по-деловому, не выбирая слов: главное – развлекаться и наслаждаться; удовольствие полезно, все любят приключения, «контакты» укрепляют связи между людьми, улучшают «качество жизни», счастье в том, чтобы удовлетворять любые возможные желания и инстинкты.

В телевизионной программе

Писателя Виктора Ерофеева

Писательница Мария Арбатова

Заявила буквально следующее:

«Стыдно

(Или даже она сказала «преступно»?)

Внушать детям, что Татьяна Ларина

Поступила правильно!»;

В смысле – надо было наставить генералу рога

И предаться безумию страстей…

Я это слышал собственными ушами

И видел глазами.

Похоже, любезный читатель,

Совсем уже скоро

Прелюбодеяние будет вменяться

В прямую обязанность

Всем уважающим себя женщинам. (Тимур Кибиров).

Писательницы состязаются в  бесстыдстве, во всех подробностях расписывая эротические сцены, началось с Франсуазы Саган, не отстают и современные наши, например, Л. Улицкая, позиционирующая себя православной. Открытым текстом обсуждается равночестность однополых «браков»: а как же, любовь всегда права! –в числе их сторонников оказываются даже некоторые протестанты, т.е. верующие, записные знатоки Библии, на страницах которой гомосексуализм отвергается безусловно. И уже поговаривают, что Содом и Гоморра осуждены всего лишь за нарушение закона гостеприимства.

Без Бога все мы оказываемся марионетками, послушно исполняющими злую волю. И надо признать: в первую очередь женский пол несет ответственность за демографическую катастрофу христианского мира, в частности, за вырождение русской нации; «европейская цивилизация породила в женском сословии ту оппозицию, что будто бы чем больше детей у особы, тем хуже» – шутил в одном из ранних юмористических рассказов Чехов. В молодости, желая пожить для себя, откладывают радостную обязанность рожать детей на потом; а потом лечатся от бесплодия, жаждут ребенка, но жаждут, может быть, опять-таки ради новых ощущений, ради заполнения пустоты, ради завершения интерьера.

Преимущественно женщины виновны в разрушении брака: более половины семейных союзов распадается, потому что именно матери приучили своих отпрысков жить ради удовольствий, подали им пример эгоизма и нетерпимости. Отмазываем сыновей от армии, пристраиваем на непыльную работу – и причитаем, что не найти достойного мужа для дочки или внучки, не осталось настоящих мужиков; насмехаемся над их слабостью, бесполезностью, кукольностью; вон и моду женскую переняли: длинные кудри, серьги в ушах, кольца на пальцах, кружавчики и оборочки, атлас и парча, блестки и стразы, даже краситься стали, нет, не на сцене: ошарашенному автору привелось зреть продавца в книжном магазине: борода типа эспаньолки, длинный конский хвост и густо подведенные черным глаза.

Женщина не может полноценно существовать в одиночестве, без семьи, обычной или монашеской; если не о ком заботиться,  ее эмоциональная сфера истощается и  душа засыхает. Потому что самое дорогое и главное для ее гармонии – способность любить, а значит терпеть и прощать; ее любовь может стать мощным стимулом для близких. Один писатель однажды случайно узнал, с каким восторгом жена рассказывала о нем сестре и подруге, и испугался: «я-то знал, каков я на самом деле». И, хотя «никогда не мог добраться до того, каким она меня вообразила», стал бояться; он называет это «страхом любви», ибо если кто, убедившись в душевной красоте женщины, не хочет ее потерять, он будет всю жизнь стараться предстать перед ней в лучшем образе, будет опасаться совершить низкий поступок, проявить слабость, тем более воровать, брать взятки – из опасения потерять ее, если она узнает[227].

Феминизм, надо признать, сделал немалые успехи и сумел внушить «общественности» постулат о половом равенстве по всем направлениям. Мiр сей с его железной логикой всегда пытается профанировать тайну христианства и навязать ему свои принципы и критерии: от Церкви ожидают ясной политической окраски, четкой ориентации относительно патриотизма, коммунизма и капитализма, епископов делят на «консерваторов» и «прогрессистов-экуменистов» и требуют от них комментариев на всякую злобу дня.

Теперь вот, с достижениями гендерной теории, дискутируется проблема женского священства, уже существующего у протестантов[228]; позиция нашей Церкви, резко отрицающая это нововведение, представляется Западу косной и однозначно дискриминационной. Надо надеяться, у нас разговоры не пойдут дальше некоторых озорных заявлений в интернете, мол, «мы не глупее», «махать кадилом» вполне доступно и нам, а уж по части «окормления», то бишь утешения ближнего и «полезных советов», куда искуснее и опытнее.

Православные женщины без доказательств чувствуют: алтарь не «рабочее место», а священство не должность, которую может занять любой желающий. «Священство принадлежит Христу… священство и жертва – навсегда Христовы. И если носитель, икона и исполнитель этого исключительного священства мужчина, а не женщина, то так происходит потому, что Сам Христос – мужчина, а не женщина»[229]. Впрочем, острый сей вопрос нуждается в основательных богословских аргументах; митрополит Антоний Сурожский, например,  не считал его решенным раз навсегда: «является Христос мужчиной или Он Всечеловек, то есть в Нем всё человечество или мужская особь? И эта разница очень важная. Если принять, что Он стоял на Своем месте и действовал в силу того, что Он мужчина, тогда, действительно, нет речи о том, чтобы на Его месте стояла женщина. Но если Он – новый Адам, содержащий в Себе всё человечество, тогда Он действовал одновременно от имени мужчины и женщины в полном смысле слова»[230].

Курьезный случай произошел в Дании: женщина, епископ Эльсинорский (на родине принца Гамлета!) Лизе-Лотте Ребель, запретила в служении пастора, заявившего о своем неверии в Бога, загробную жизнь и воскресение. Теперь будет суд и прочие разборки, ну как же, нарушены права на свободу совести, да ведь и нет такого закона, по которому священнослужитель не может быть атеистом. Так либерализм вкупе с юридической казуистикой заводит в непроходимые дебри абсурда.

Церковь не предназначена для решения сиюминутных житейских проблем; есть вещи, вообще не постижимые на человеческом уровне, например, благотворность страданий, красота и спасительность единобрачия, аскетизма, целомудрия, нестяжания, послушания, непротивления злу, жертвенности, самоотречения; Евангелие от первой до последней буквы «юродство есть», оно безумно для обывателя и враждебно «правам человека», ибо любовь Божия заботится о спасении людей в вечности, а совсем не об удовлетворении их земных пожеланий.

Вот почему православные христианки чужды дружному общемировому звону на тему о «равенстве», тем более «превосходстве» своего пола; дух соперничества, дележа, борьбы за первое место[231] абсолютно чужд Евангелию; сладостно, напротив, всё отдать, ни во что не вцепляться, обогатиться Его нищетою[232]; разве не лучше оставаться обиженными[233]?

Верблюд в забавном четверостишии Маяковского удивляется: «лошадь разве ты?/ я думал, ты просто верблюд недоразвитый!». Та же ошибка совершается из поколения в поколение при изучении природы пола: женщину непременно сравнивают с «эталоном», мужчиной, полагая, очевидно, что при ее создании Творцу просто не хватило материала или воображения. Но различия заложены от начала, инаковость предписана, нечего делить, нечему завидовать и незачем считаться, кто больше натерпелся и кто кому должен. Господь ожидает от нас единства, а не соперничества.

Стремительно несется вперед колесница истории. Не потщимся, как сказано, остановить ее бег немощною рукою, но почему не сойти, отказавшись от участия в массовой гонке, избрав высшее, неизменное, вечное? И  страшно подумать: быть может, от нас зависит замедлить скорость погибельного движения? Быть может, принадлежность к своему полу есть таинственный знак особенного служения, который нам предстоит понять и оправдать? Быть может, пока женщины рождают потомство, пока воспитывают новые поколения христиан, пока наполняют храмы и молятся о детях, не придут последние дни и для многих еще останется открытой дверь покаяния?

Дерзай, дщерь! — сказал Сам Господь, никогда не усомнившийся в великой духовной силе и способности женщины исполнить Его призвание; ведь одну земную Женщину Он знал близко. Любовь к Богу вознесла Ее выше ангелов, облекла несравненной славой и соделала грозой демонов. Последуем примеру нашей Ходатаицы и Заступницы в усердном исполнении Божиего намерения о нас, в радостной верности, в молитвенном предстоянии за грешный мир, в сострадании людям. Будем стремиться к Ее смирению, слагая в сердце своем Божественные уроки и восходя к готовности всегда, как Она, ответить: се, раба Господня.



[1] Перевод К. Бальмонта.

[2] В 70-е годы средняя продолжительность жизни была для женщин на 8 лет больше; через тридцать лет этот показатель вырос до 12; эта тенденция в той или иной мере характерна для всех экономически развитых стран.

[3] Среди студентов российских вузов девушек почти вдвое больше.

[4] Василий Великий, святитель. Беседы о сотворении человека. Творения, т. 1, М., 2008, с. 444.

[5] Быт. 1, 27.

[6] Быт. 2, 18.

[7] Иоанн Златоуст, святитель. Избранные творения. М., 2006, т. II, с. 263.

[8] Лк 14,  26.

[9] См. по этому поводу размышления о. Александра Шмемана. Дневники. М., 2007, с. 624 – 625.

[10] Гарнак А. Миссионерская проповедь и распространение христианства в первые три века. СПб, 2007, с. 374.

[11] Однако, например, среди делегатов Поместного Собора 2009 года женщины составляли менее 9 процентов.

[12] Софроний (Сахаров), схиархимандрит. Таинство христианской жизни. М., 2009, с. 139.

[13] Женщина в старообрядчестве.  Петрозаводск, 2006, с. 14 – 15; 98 – 99.

[14] Максим Исповедник, преп. Избранные творения. М., 2004, с. 216.

[15] Руссо, Ж.-Ж. Эмиль, или о воспитании. Педагогические сочинения, М., 1981,  т. 1, с. 432.

[16] Шопенгауэр А. Афоризмы и максимы. М., 2008, с. 169.

[17] Титова Л.В. Беседа отца с сыном о женской злобе. Новосибирск, 1987, с. 287 – 291.

[18] Впрочем, Вейнингер популярен и сегодня, он широко цитируется в книгах по женской психологии, особенно российских авторов-мужчин.

[19] Курбатов В. Женская логика. Ростов-на-Дону, 1993, с. 10..

[20] Цит. по: Юкина И. Русский феминизм как вызов современности. СПб, 2007, с. 241 – 242.

[21] Гейвандов Э., составитель и автор предисловия. Женщина в пословицах и поговорках народов мира. М., 1995.

[22] Липовецкий Жиль. Третья женщина. СПб, 2003, с. 164.

[23] Сартр Жан-Поль, Симона де Бовуар. Аллюзия любви. М., 2008,  с. 102.

[24] Михневич В. О. Русская женщина XVIII столетия. М., 2007, с. 82.

[25] Хорни Карен. Психология женщины. М., 2006, с. 23.

[26] Там же., с. 26.

[27] Перевод Ф. Соллогуба.

[28] Каркопино Ж. Повседневная жизнь древнего Рима. М., 2008, с. 126 – 141.

[29] Лебедев  А.П. Эпоха гонений на христиан. М., 1994, с. 113.

[30] Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан. Указ. изд., с. 94.

[31] Августин блаженный. Исповедь. М., 2006, с. 173 – 175.

[32] Фаррар Ф.В. Жизнь и труды святых отцов и учителей Церкви. Пересказ А.П. Лопухина. Hope of Salvation Mission, 2005, часть II, с. 7 – 8.

[33] Григорий Богослов, святитель. Творения, т. II, М., 2007, с. 383.

[34] Гигорий Нисский, святитель. Избранные творения. М., 2007, с. 133.

[35] Хиллебранд К. Крестовые походы. Мусульманская перспектива. М. – СПб, 2008, с. 340.

[36] Быт. 1, 27, Мф. 19, 4.

[37] Н. Бердяев. Самопознание. СПб, 2007, с. 92 – 97.

[38] С.Н. Булгаков. Свет Невечерний. СПб, 2008, с. 399 – 400.

[39] Варсонофий Великий и Иоанн Пророк, преподобные. Руководство к духовной жизни. М., 2007, с. 246. 

[40] Гал. 2, 13.

[41] Павел Евдокимов. Таинство любви. М., 2008, с. 18.

[42] Бытовал миф, что из-за великого презрения к злокозненному полу  на Святой Горе даже кошек не держат, а исключительно котов.

[43] Именно эти убеждения породили «святую инквизицию» и «Молот ведьм», в котором каждая строчка представляет собой глумление над женщиной.

[44] Элизабет Бер-Сижель. Служение женщины в Церкви, указ. изд., с. 114.

[45] Святитель Григорий Богослов, указ. изд., с. 435.

[46] Вообще молчание испокон века объявляется чуть ли не главной женской добродетелью: в XVI веке в одной церквушке на юге Франции красовалось деревянное изображение святой Вавиллы со ртом, запертым на громадный висячий замок.

[47] Если б ставилась цель разделения труда, рациональнее было бы сотворить помощника, еще одного полноценного мужчину, специально порученца, подай-принеси. Впрочем, слово помощница, как оно употреблено в Ветхом Завете, не имеет смысла вторичности и подчиненности, который в него вкладывают современные смиряющие нас духовники; то же слово применяется к ангелу, вышестоящему небесному существу, которое помогает человеку.

[48] Стихотворение святителя Димитрия Ростовского.

[49] Слова Сары Гримке. В сб. «Феминизм», М., 2006, с. 26.

[50] Там же, с. 52.

[51] Перевод Н. Голованова.

[52] Мк. 3, 35.

[53] Лк. 10, 38-42.

[54] Лк. 11, 27.

[55] Лев. 15, 19.

[56] Павел Патриарх Сербский. Уясним некоторые вопросы нашей веры. Минск, 2007, 222 – 223.

[57] Там же, с. 235 – 237.

[58] Мк. 10, 2-12.

[59] Мф. 19, 5.

[60] Вспомним царственное презрение А. Ахматовой, сказавшей однажды: «вы заметили, там  (в тюремных очередях) их (мужчин) почти нет. Низшая раса…». Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М., 1997, т. 1, с. 307.

[61] Мк. 13, 12.

[62] Мк 7, 26 – 28.

[63] Хейз Ричард. Этика Нового Завета. М., 2005, с. 367.

[64] Ин. 4, 39.

[65] Ин. 4, 27.

[66] Ин. 8, 5.

[67] Лев. 20, 10, Втор. 22, 22.

[68] Цитата заимствована на сайте http://www.bogoslov.ru/.

[69] Деян. 1, 14.

[70] Деян. 15, 20.

[71] 1 Кор. 7, 3 – 4.

[72] 1 Кор. 14, 29 – 35.  Заметим, кстати, что не все апостольские рекомендации укоренились в Церкви: например, растить волосы не считается «бесчестьем для мужа» (1 Кор. 11, 14), епископ не является мужем одной жены (1 Тим., 3, 2) и т.д..

[73] Притч. 31, 25 – 26.

[74] Мф. 15, 7, 10.

[75] Правила Православной Церкви. Киев, 2008, том I, с. 369.

[76] Гарнак А., указ. изд., с. 371.

[77] Иоанн Златоуст, святитель. Избранные творения, т. П. М., 2006, с. 261.

[78] Феодорит Киррский, блаженный. История боголюбцев. М., 1996, с. 284.

[79] Мишле Жюль. Женщина. М., 2007, с. 311.

[80] Альперн Людмила. Сон и явь женской тюрьмы. СПб, 2004, с. 223 – 259.

[81] Там же.

[82] Берсенева Т.А. Исследование значимости религии, веры, Церкви в системе нравственных ценностей и духовных ориентиров старшеклассников и учителей. Вестник ПСТГУ, серия IV, М., 2008, № 1 (8), с. 16 – 38.

[83] Быт. 1, 28.

[84] Ин. 20, 25.

[85] Лк. 15, 8

[86] Августин блаженный. Исповедь. М., 2007, с. 283.

[87] Перевод В. Левика.

[88] Пс. 51, 7.

[89] Рим. 5, 5.

[90] Евр. 3, 17.

[91] Вышеславцев Б. Вечное в русской философии. В сб. «Этика преображенного эроса», М., 1994, с. 273 – 275.

[92] Богин Игорь. Вечная женственность. СПб, 2003, с. 225, 274..

[93] Уилсон Дэвид. История будущего. М., 2007, с. 33.

[94] Там же, с. 132.

[95] Делюмо Ж., Фрезер Джеймс Джорж. Идентификация ужаса. М., 2009, с. 105.

[96] Все имена и термины взяты из интернета. Газеты районного масштаба, в том числе столичные, отводят под объявления подобного рода целые полосы и развороты.

[97] Майерс Дэвид. Интуиция. «Питер», 2010, с. 9 – 10.

[98] Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан. Указ. изд., с. 366 – 398.

[99] Строка А. Ахм атовой.

[100] 1 Кор. 2, 15.

[101] Мф. 13, 47.

[102] Мф. 13, 44.

[103] Мф. 13, 46.

[104] Мф. 13.

[105] Лк. 17, 21.

[106] Преподобный Нил Мироточивый употребляет понятие псилафизм, которое переводчики толкуют как чувственность; в греческом словаре есть близкое слово псилос: голый, обнаженный; Ева  и Адам, говорит преподобный, псилафизовались, лишились Божиего света: подобно Ему, они в раю «одевались светом, яко ризою».

[107] Нисский Григорий, святитель. Аскетические сочинения и письма. М., 2007, с. 178 – 179.

[108] Гал. 3, 27 – 28.

[109] Василий Великий ,святитель. О происхождении человека. Беседа 1.

[110] Григорий Богослов, святитель. Творения, т. 1,  указ. изд., с. 435.

[111] Палладий, епископ Еленопольский. Лавсаик. Клин, 2001, с. 218.

[112] Там же, с. 96.

[113]Мф. 15, 19.

[114] Ин 10, 10.

[115]2 Тим. 3, 6-7.

[116] Гал. 6, 2.

[117] Палама Григорий, святитель. К старице Ксении, о добродетелях и страстях. Добротолюбие, т. 5, М., 1900, с. 267..

[118] Елец Ю.А. Повальное безумие. Новосибирск, 2006, с. 37.

[119] Следствием этой мании стало угрожающее распространение анорексии, при которой добровольное подавление аппетита переходит в стадию, часто необратимую, неприятия никакой пищи; только в США этой болезнью страдает более восьми миллионов молодых женщин.  

[120] Фукс Э. История нравов. М., 2002.

[121] Палама, цит. изд., с. 268 – 269.

[122] Нарцисс в древнегреческом мифе – прекрасный юноша, влюбившийся в собственное отражение на поверхности воды.

[123] Карл Густав Юнг. Феномен духа в искусстве и науке. М., 1992, с. 272.

[124] См. Шварц-Салант Н. Нарциссизм и трансформация личности. М., 2007.

[125] 1 Кор. 15, 19.

[126] Жизнеописание монахини Магдалины. Елец, 1903, с. 75.

[127] Макарий Египетский, преподобный. Духовные беседы. М., 1994, с. 220.

[128] Игнатий Брянчанинов, святитель. Письма к разным лицам. М., 1992, с. 28.

[129] Ис. 164, 6.

[130] Быт. 38.

[131] Нав., 2.

[132] Василий Великий, святитель. Беседы о сотворении человека. Указ. изд., с. 444.

[133] Вот жизнь вечная. Пер. с греческого. М., 2010, с. 205.

[134] Палама Григорий, архиепископ Фессалоникийский.  К старице Ксении. Добротолюбие, том пятый, М., 1900, с. 260.

[135] Впрочем, не пора ли пересмотреть  укоренившийся предрассудок о болтливости женщин: тут в деревне строители работали неподалеку, в пределах слышимости, так они  не закрывали рта ни на минуту!

[136] Исаак Сирин, преподобный. Воспламенение ума в духовной пустыне. Святая гора Афон, 2008, с. 81.

[137] Нил Синайский, преподобный. Подвижнические письма. М., 2000, с. 41.

[138] Евр. 13, 8.

[139] Путь немечтательного делания. М., 1999, с. 292.

[140] Жития святых подвижниц Восточной Церкви. М., 1994, с. 19.

[141] Афанасий (Сахаров), епископ. Твой есмь аз. М., 2009, с. 129.

[142] Ин. 16, 20, 22.

[143] У Бога все живы. М., 1996, с. 157.

[144] 1 Пет. 3, 3, 4.

[145] Быт. 3, 16.

[146] Записки монахини Олимпиады. М., 2007, с. 46. Предмет столь пылких откровений жив-здоров и, надо полагать, благословил восторженные писания на печатание.

[147] Там же, с. 45.

[148] Святитель Игнатий. Сочинения. М., 1993,  т. 5, с. 318.

[149] Мф. 23, 19.

[150] Говорит радио «Радонеж». Ответы пастырей. М., 2000, С. 7 – 8.

[151] Один из лозунгов «Прекрасного нового мира» в романе О. Хаксли.

[152] Митерикон. М., 1995, с. 68.

[153] Духонина Е. Как поставил меня на путь спасения отец Иоанн Кронштадтский. М., 1998.

[154] Собрание писем Оптинского старца иеросхимонаха Амвросия. М., 1995, с. 416.

[155] Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. М., 2007, с. 158.

[156] В повести святителя Николая (Велимировича) «Кассиана».

[157] 1 Пет. 3, 3 – 4.

 

[158] Перевод М. Лозинского.

[159] В службе Недели о блудном сыне этим словосочетанием неизменно означаются бесы.

[160] Гершон Бреслав. Психология эмоций. М., 2006, с. 418.

[161] Ильин Е.П. Пол и гендер. СПб,, 2010, с. 99.

[162] В сб. «Наталья Бехтерева, какой мы ее знали». М. – СПб, 2009, с. 33.

[163] Бадрак В. Стратегии гениальных женщин. Харьков, 2008, с. 186 – 199, 232 – 248. 253 – 268.

[164] Земскова А.В. и др. Екатерина II – политик, реформатор, и ее эпоха. СПб, 2007, с. 94.

[165] Михневич В.О. Русская женщина XVIII столетия. М., 2007, с. 158.

[166] Гореславская Н. Женщина во власти. М., 2008, с. 15 – 18.

[167] Михайлов Г. Три слова в психологии. СПб, 2005, с. 102.

[168] Там же, с. 103 – 104. Курсив Г. Михайлова.

[169] Маслоу А. Мотивация и личность. «Питер», 2008, с. 71.

[170] Розанов В. В. Религия и культура. М. - СПб, 2008, с. 177.

[171] Перевод В. Марковой.

[172] В России этой борьбой увлечены лишь единицы. В 90-е годы из-за границы сыпались щедрые гранты на проведение «гендерных исследований», в сущности отпускаемые на пропаганду и развитие феминизма; однако ушли они, похоже,  на диссертации и зарубежные поездки: наши женщины по-прежнему индифферентны к модной теме.

[173] Цит. по: Плосс Г. Женщина в естествоведении и народоведении, репринт изд. 1890, Вятка, 1995, т. 1,  с. 34.

[174] Палуди М. Женская психология. СПб, 2007, с. 91 – 92.

[175] Между прочим, на сегодняшний день  тушить пожары в буквальном смысле некому. В одном монастыре горел келейный корпус, съехалось пять пожарных машин, но внутрь дома никто не вошел, спасти его не пытались. Игумения возмутилась и получила ответ: вы что, хотите, чтоб бойцы рисковали жизнью?! «Мужчины, мужчины, мужчины, / вы помните званье свое?» – пелось в давешней песне…

[176] Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. М., 2007, с. 163.

[177] Феминизм. Проза, мемуары, письма. М., 1992, с. 84.

[178] Трубецкой Е.Н. Смысл жизни. М., 2005, с. 419 – 420.

[179] Богин Игорь. Вечная женственность. СПб., 2003, с. 419, 438.

[180] Перевод А. Штейнберга.

[181] Перевод Г. Кружкова.

[182] Вспомним разбитую жизнь Л.Д. Менделеевой, несчастной жены великого поэта. А. Блок сначала, в понятиях тогдашних символистских тенденций, при содействии единомышлеников возвел ее на пьедестал, а после, опознав в ней обыкновенную женщину из плоти и крови, потерял интерес и предоставил самой себе и беспощадным обстоятельствам.

[183] 1 Ин., 4, 20, Мф., 25, 40.

[184] Иоанн Златоуст, святитель. Алфавит духовный. М., 2007, с. 174 – 175.

[185] Толстая С.А. Дневники. М., 1978, с. 60 – 61.

[186] Шварц Евгений. Позвонки минувших дней. М., 2008, с. 312.

[187] Перевод В. Левика

[188] Прощай! Прощай! Я люблю тебя, о мой кумир! (ит.).

[189] Бабушка, grand-mere, grandmother… М., 2008,  с. 9 – 44.

[190] Слова из интервью поэта Олеси Николаевой, умеющей соединять в себе «служенье муз» с служением матушки, жены священника, матери троих детей и теперь уже бабушки нескольких внуков.

[191] Нефедова Ирина. Из архива многодетной семьи. М., Восхождение, 2007.

[192] Пенн Марк Дж., Кинни Э. Залесн. Микротенденции. М., 2009, с. 76.

[193] Цит. по: Пушкарева Наталья. Гендерная теория и историческое знание. СПб, 2007, с. 166.

[194] Как ни странно, режиссер христианству предпочитает буддизм, вероятно из-за нравственной широты приверженцев этого учения: они, говорят, в отличие от православных священников, в душу не лезут и жить как хочется не запрещают; что ж, очевидно, его фильмы и спектакли иллюстрируют распространенный феномен, когда художественный вкус, верный правде, берет верх над идеологией автора. 

[195] Стихи Т. Щепкиной-Куперник (в сокращении).

[196] Подстрочник. Жизнь Лилианны Лунгиной. М., 2010, с. 175.

[197] Аверинцев С. Опыт борьбы с внушениями времени. В сб. «Пути просвещения и свидетели правды». Дух i лiтера, 2004, с. 327.

[198] Цит. по Палуди М., цит. изд., с. 134.

[199] Подробнее см.: Тончу Елена. Женщина и война. М., 2009.

[200] Метальников Будимир. Я расскажу вам… Воспоминания. М., 2006, с. 213.

[201] Григорий Богослов, святитель. Творения, т. 1, М., 2007, с. 434.

[202] В сб. «Феминизм». М., 2006, с. 26 – 35.

[203] Там же, с. 100.

[204] Крючкова Н.Д. Светское общение как средство самореализации аристократок в средневикторианской Англии. В сб. «Гендер и общество в истории», СПб, 2007, с. 319.

[205] Пушкарева Наталья. Гендерная теория и историческое знание. СПб, 2007, с. 260 – 261.

[206] Еремеева С.А. Братья и сестры. В сб. «Гендер и общество в истории», СПб, 2007, с. 347.

[207] Панаева А. Воспоминания. М., 2002, с. 367 – 369.

[208] Некто А. Александров решился дискредитировать «Записки», вдоволь поиронизировал над бедной девочкой, игнорируя ее незаурядный ум, разносторонние способности, горячую веру, стремление к совершенству (Александров А. Мадемуазель Башкирцева. Подлинная жизнь. М., 2003) ; что же до честолюбия, оно, в конце концов, имело основание в несомненном ее таланте и умении трудиться.

[209] Креленко Н. Личность в контексте эпохи. Казус Марии Башкирцевой. В сб. «Гендер и общество в истории». СПб, 2007,  с. 532.

[210] Дьяконова Е. Дневник русской женщины. М., 2004, с. 290.

[211] Юкина И. Русский феминизм как вызов современности, указ. изд., с. 130 – 136.

[212] Теруань де Мерикур (1762 – 1817) – одна из фурий Французской революции; в 1789 году мчалась верхом впереди толпы, идущей на Версаль. Позднее из-за  «слишком мягкого сердца» разошлась с якобинцами. Закончила жизнь в сумасшедшем доме (энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона).

[213] Ибсен, конечно, не был феминистом, его пьесы обличали лживость и лицемерие буржуазной морали. Однако  Нора, героиня одноименной его пьесы, поиски смысла жизни начинает с развала собственной семьи: уходит от мужа, оставляя и детей.

[214] В Интернете встретилось предположение, быть может не беспочвенное, что феминизм как политическое движение оформился в лоне масонских оккультных организаций.

[215] Антонян Ю.М. Преступность среди женщин. М., 1992.

[216] Альперн Людмила. Сон и явь женской тюрьмы. СПб, 2004, с. 34 – 35.

[217] Беседа В. И. Ленина с Кларой Цеткин. В сб. «Феминизм», с. 249.

[218] Бахадори Наталья, Камила бинт Расул. Современный хиджаб. М. – СПб, 2008, с. 13.

[219] Там же, с. 14 – 16.

[220]  Суад. Сожженная заживо. М., 2007.

[221] Цит. по Никонов А. Конец феминизма. М., 2006, с. 106 – 107.

[222] Чекалов Д. Амазонки. Истоки феминизма. М., 2009.

[223] Кэмерон Д. Миф о Марсе и Венере. СПБ, 2008, с. 178.

[224] Перепечатана в сб. «Кто враги нашего спасения». М., 1996.

[225] Но в свете достигнутой эмансипации традиция эта, похоже, отмирает, как и другие: в наши дни, сообщают,  при кораблекрушении мужчины выбрасывали женщин из шлюпок и занимали их места; логично, пишут в Интернете, хочешь равенства – дерись за место в шлюпке.

[226] Перевод И. Бунина.

[227] Гранин Даниил. Причуды моей памяти. М. – СПб, 2009, с. 364.

[228] Для протестантов богослужение только символическое воспоминание, а священники всего лишь посредники между человеком и Богом, половая принадлежность посредника в таком случае не имеет значения.

[229] Шмеман А., протоиерей. О женском священстве. Вестник РХД,  номер 1 (195), Париж, 2009.

[230] Антоний, митрополит Сурожский. Труды. Книга вторая. М., 2007, с. 854.

[231] Лк. 14, 7 – 9.

[232] 2 Кор. 8, 9.

[233] 1 Кор. 6, 7,