17. Тесные врата

И сколь душа велика сим страданьем!
Сколь радости при нем помрачены,
Когда, простясь свободно с упованьем,
В величии покорной тишины,
Она молчит пред грозным испытаньем,
Тогда… тогда с сей светлой вышины
Вся Промысла ей видима дорога;
Она полна понятного ей Бога.

В. Жуковский

Современный человек давно уже не живет в двух мирах, «на пороге как бы двойного бытия» (Тютчев); он всецело  погружен в видимое, земное, временное, в сущности отвергая вечность и бесмертие. Академик Б. В. Раушенбах (1915–2001) высказывал предположение, что способность к религиозному мировосприятию, как и все способности, распределена неравномерно, на глубокое религиозное чувство способны примерно десять процентов людей; это те, кто имеет мужество сойти с банального общего пути, а прочиеведут себя так, как принято у большинства.

С тех пор как человек, злоупотребив свободной волей, избрал центром не Бога, а себя и, уподобившись бесам, учинил мятеж, он стал ущербным существом, плохо приспособленным к жизни во вселенной; не Бог его таким сотворил, он сам избрал свою участь, преступив повеление Божие. Как утверждал блаженный Августин (†430), началом, корнем греха была гордость[1], она предшествовала внешнему действию. С момента падения мы принадлежим к виду, пораженному порчей: «Возмездие за грех – смерть» (Рим. 6, 23), и жизнь грешного человека от первого его крика при рождении есть постепенное умирание. Стоит ли удивляться посещающим нас болезням и страданиям от них?

Никому, кроме Бога, мы не нужны. Он пришел, и страдал за нас, и не отступается от нас, как бы мы ни были отвратительны, и Он не перестает надеяться, что мы можем исправиться: «До ревности любит дух, живущий в нас» (Иак. 4, 5). Даже в нынешнем мире, ориентированном на благополучие и успех, вряд ли какой отец скажет: пусть мой ребенок трус, доносчик и лжец, пусть он растет предателем и негодяем, лишь бы он был сыт, здоров и доволен. Не тем ли паче Отец наш Небесный заботится об исцелении Своего создания, даже если лечение сопряжено с болью; ну, как в вышеупомянутом узком коридоре: когда порываешься сойти с прямого пути, ударяешься о стены, подвергаясь неприятностям, которые именуются «страданиями», «муками», «испытаниями», «напастями» или «бедствиями».

Это означает, что «мятежники должны сложить оружие, вернуть Творцу волю, которую мы так долго считали своей; нелегко отдать волю, которой ты так долго пользовался по своему усмотрению, поэтому, сознательно предавая себя Божьей воле, мы неизбежно испытываем страдание»[2]. Страдание это душевного свойства, оно весьма индивидуально и порой напоминает каприз, истерику, злобную ярость избалованного ребенка, когда обмануты его ожидания, нарушена его воля. Обидчивость, злобная реакция на замечания – явный признак махрового себялюбия.   «Это не ты плачешь – гордость твоя плачет», – определяют в монастыре; диагноз стопроцентно точен.

Была такая книжка небольшая с хорошим названием: «Никакого горя нет!»[3]. В самом деле, какие скорби у христианина, который всегда утешен обетованиями вечности: болезни служат очищению души, смерть близкого предвещает встречу в ином мире, не задалась семейная жизнь – ну, станешь, как Сократ, философом; обидели – прости виноватого и получишь небесные венцы; бедствия, связанные с утратой имущества: наводнение, пожар, ограбление – если и причиняют душевную боль, то она поучительна и целительна, ибо обличает нашу привязанность к земным благам.

Кольми паче в монастыре; какие напасти у монаха? Одет, обут, накормлен; разве что грехи тревожат: лень, бессилие преодолеть себя, так на то есть исповедь и прощение от Господа. Архимандрит Борис Долженко, настоятель Николо-Бабайского монастыря, того, где жил на покое и окончил свои дни святитель Игнатий, в замечательной своей книге «К тихому пристанищу» перечисляет такие трудности монастырского быта, как замкнутый коллектив, недостаток общения, однообразие внешней жизни, бедной событиями, информационный голод, ограничение свободы в одежде, питании, передвижении, чтении, в темах разговоров, в общении с людьми, нестроения в отношениях друг с другом, перегрузка трудовыми послушаниями. Все они обычно завершаются привыканием на первом же году пребывания в обители. Но чаще, как определяет наша национальная традиция, строгость правил уравновешивается их неисполнением. Более всего, конечно, болезненны уколы самолюбия: выговор от начальства, кто-то из братий (сестер) нагрубил, живем же среди людей, а они тоже грешники. Утешительно рассуждает святитель Игнатий: «Лозу, творящую плод, Вертоградарь осыпает и навозом, да множайший плод принесет»[4].

Болеть и стареть в монастыре куда удобнее, чем в мирской семье: в лечении не откажут и в дом престарелых не сдадут[5]. Полному блаженству нашему мешают, конечно, заповеди. Еще более мешают обеты, налагающие ответственность за сделанный выбор. Но более всего мешает жить в свое удовольствие, разумеется, Бог: это Он автор заповедей и Тот, Кому адресованы обеты. Он Хозяин, и заведомо предупреждал, что «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 13). Строг наш Отец? Да ведь если б мы Его слушались, жили бы в раю.

Послушание требует от нас глубокого самоотречения; путь этот болезнен, но плодотворен: человек начинает догадываться о степени своего поражения грехом, многое узнает о себе и о мiре, перестает огорчаться его изменами, это путь умирания для мiра и рождения для вечности. «Дать Богу управлять, дать Богу царствовать. Если страх Божий – это начало премудрости(Пс. 11, 10), то научение послушанию это полнота премудрости <…> это образование, которое дается для вечности»[6].

Сам Господь сказал: «Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь» (Мф. 7, 14). Все Его апостолы шли крестным путем, проповедуя Евангелие, и все, кроме Иоанна Богослова, приняли мученическую кончину. Апостол Павел, биография которого подробно описана в «Деяниях», подвергался нападению разбойников, страдал от болезни («жало в плоть»), терпел кораблекрушение, его побивали камнями; встречая отвержение, насмешки, злобную клевету, он испытывал и душевные терзания, чувствуя себя потерянным, смятенным, забытым Богом. «Разные дороги ведут ко Христу, но все они проходят через Голгофу.» (К. С. Льюис)

В древней Церкви аскетика считалась необходимостью в рассуждении ожидаемого и возможного мученичества, так же и в советское время, поскольку разной степени гонения не прекращались вплоть до конца 1980-х годов. Мученики ХХ века понимали и принимали крестный путь как следование за Христом, принявшим смиренный образ раба, нуждающимся, осмеянным, отверженным и безмерно одиноким. «Напоминаю себе, что мы здесь, в этой жизни, странники, а посему не надо огорчаться временными трудностями пути. Идти все равно надо, а отечество наше – на небесах. Не огорчаюсь и тем, что приходится жить не по своей воле, а так, как здесь приказывают, потому что и по вере моей отречение от своей воли есть первое условие для движения к совершенству… – писал с каторги священноисповедник Роман Медведь (†1937). – Поношений и укорений очень и очень достаточно. Все это приучает и к терпению, и к смирению, и к послушанию, а от них на душе становится все тише и тише. Продолжаю учить себя, пользуясь каждым поводом. Учу себя не поддаваться природной иллюзии почитать свое «я» центром вселенной, хотя с этой больной позиции начинают свою жизнь все люди. Временные страдания неизбежны для находящихся в странствии»[7].

Когда гонений нет, среди приятных занятий и житейских хлопот лишения, которые терпели пастыри Божии в лагерях, кажутся запредельно жестокими, превышающими силы обычного человека, а отца Романа арестовали (1931) немолодым и далеко не здоровым. Очевидно, что лишь при помощи Божией можно преодолевать такую тесноту и скорбь не только с терпением, но и со столь глубоким осмыслением. «Будь благословенна, тюрьма», – сказал А. И. Солженицын, только в узах осознавший, что цель жизни – не процветание и довольство, но созревание человеческой души для вечности.

Нам, нынешним, трудно даже представить подлинные страдания; но ведь и нас ожидает вечность; там не спросят, каким ты был умным, красивым, талантливым, бедным или богатым; там спросят, как часто ты прощал своего врага, насколько терпеливо переносил оскорбления, как, отвергаясь себя, служил людям, как боролся с грехом, как страдал за правду Божию.

Есть у монаха лишь один обоснованный повод для скорби – молчание Бога. Я иду в монастырь именно с целью стать ближе к Нему, именно с жаждой богообщения, но год проходит за годом, а Он не отвечает, год за годом я, получается, молюсь в пустоту, не встречая ощутимых волн благодати, и, бывает, теряя надежду, готов воскликнуть, как старец Силуан: «Бога умолить невозможно!».

Заметим, что такого, как он, масштаба духовных гениев в наши апостасийные времена, мягко выражаясь, немного; мы весьма далеки от пути, которым шли святые, и мало кто вписывается в лествицу, начертанную учеником преподобного Силуана архимандритом Софронием: покаяние, молитва, духовный плач, истощание, богооставленность и лишь потом – может быть – нетварный свет. Некоторые, занимаясь Иисусовой молитвой, «хотят немедленно ощутить ее духовное действие, хотят наслаждаться ею, не поняв, что наслаждению, которое подает один Бог, должно предшествовать истинное покаяние. Надо поплакать долго и горько, прежде нежели явится в душе духовное действие, которое – благодать, которое подаст один Бог в известное Ему время»[8]. Конечно, это реальная беда, если человек за свою жизнь ни разу не встретился с Богом, не осознал Его присутствия, не ощутил Его ласки. Однако было бы ошибкой предъявлять Ему претензии или, еще хуже, делать вывод, что Его нет. О «бисере под ноги свиней» все мы знаем и, конечно, догадываемся, что встреча со Христом должна требовать усилий и стоит любых усилий. Сам Господь наш  именно «страданиями навык послушанию» (Евр., 5: 8).  А мы –разве отреклись от всех мирских игрушек? Разве «до крови подвизались, сражаясь против греха» (Евр. 12, 3)? Разве хотя бы пытались отказаться от собственной воли, чтобы приблизиться к добродетели послушания, которая делает нас угодными Богу и свидетельствует о нашей преданности Ему? «Это и есть любовь к Богу, чтобы мы соблюдали заповеди Его.» (1 Ин. 5,3)

Исчерпывающий ответ на подобные жалобы дает святитель Филарет: «Если ты не видишь радостотворного света Христова, то, конечно, потому, что не умеешь или не хочешь открыть твое духовное око. Если ты не ощущаешь благодатной силы Христовой, то, конечно, потому, что твое внутреннее чувство не возбуждено или отуманено впечатлениями внешних чувств, по невниманию и небрежению твоему над тобою господствующих; или, может быть, благодатная сила предусмотрительно удерживает свое явственное влияние, чтобы не разрушить твой некрепкий сосуд, когда ты еще не укрепился <…> мысли твои рассеянны, желания непостоянны, молитва не прилежна, вера мертва неделанием благих дел»[9].

Изредка случается: новоначальный инок пережил в миру некое утешение, наитие призывающей благодати, и ожидает еще большей активности от Бога в монастыре, но, совсем напротив, оказывается в лютом одиночестве[10] и пустоте. Положим, Господь не обещал исполнять наши ожидания, но знает о них лучше нас самих, к тому же предвидит последствия их осуществления; духовная литература полна рассказами о прельщенных, о тех, кто, однажды всплакнув от умиления, вообразил, что получил духовный дар свыше, и счел себя близким уже к Небесам и разумеется «не таким как прочие человецы» (Лк. 18, 11). Всепроникающее тщеславие, так ярко описанное Лествичником, подвергает смертельной опасности все – прошлое, а порой, к сожалению, и будущее[11]. Апостол Павел открыл нам собственный поразительный мистический опыт, которого сподобил его Господь: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет восхищен был до третьего неба» (2 Кор., 12 и далее), этот опыт питал и утешал его всю последующую жизнь: но, даровав приобщение к неизреченным таинствам, Господь, «дабы он не превозносился», попустил Своему «избранному сосуду» множество испытаний. Так что будем благодарить Бога и за Его молчание, которое хранит нас, не образуя повода к превозношению, будем утешаться Его любовью и снисхождением к нашей немощи.

 Среди сегодняшних насельников есть такие, что «даже и не слыхали, есть ли Дух Святой» ( Деян. 19,2); они не задают вопросов, не ищут ответов, не «заморачиваются», как сейчас говорят, просто живут припеваючи, не мучаясь; в некоторых (женских) обителях бытует «догмат» о том, что добрый Бог спасет нас только за то, что мы пришли в монастырь. Но если не задаешь вопросов, какого ждешь ответа? Не может ли быть, что молчание Бога и есть Его ответ? Надо надеяться, что любой монашествующий когда-нибудь взыщет Господа и восплачет о своей нищете. По слову Спасителя: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5, 3), – как раз именно нищета духовная и есть тот пожизненный подвиг, который ведет ко спасению; другие заповеди плохо поддаются нашим попыткам их соблюдать. Нет, никогда не устанем жаждать, молить и призывать Спасителя, как погибающие, будем, как старец Силуан, «держать ум во аде и не отчаиваться».


[1] Грех гордости не требует для себя ни каких-то условий, ни опыта, ни особого умственного развития, ни иных каких-то превосходств, даже напротив, гордость, как ни странно, особенно пышно цветет в цепях, в угнетенности, болезни, неполноценности.

[2] Льюис К. С. Христианство. М.: АСТ, 2012. С 61.

[3] Слова эти были сказаны о. Николаем Гурьяновым женщине, сын которой страдал в тюрьме по ложному обвинению. М.: Русский Хронографъ, 2002.

[4]Святитель Игнаптий (Брянчанинов). Избранные письма. СПб.: О-во памяти игумении Таисии, 2008.  С. 174.

[5] Известный священник известного столичного монастыря, безапеляционно объявляющий все женские обители непригодными для спасения, в обширном интервью возмущается, что они неохотно принимают болящих, якобы даже стремятся избавиться от них. Но, дорогой батюшка, женские обители – не богадельни и не больницы, которые существуют на государственном обеспечении; лекарства стоят немалых денег, врачей и медсестер профессиональных нет, сиделок тем более, на этот тяжкий труд надо освобождать сестер от послушаний на огороде, кухне, скотном дворе, в храме, мастерских; к тому же при многих больных трудовая нагрузка ложится на плечи (пока) здоровых и порой становится непосильной, потому что годы идут, и мы не молодеем. Мужские роскошные монастыри имеют, как правило, сельскохозяйственные подворья, где трудятся, как всем известно, женщины, возлюбившие своих духовников и утешающие себя близостью к монашеству, а женские обители должны кормить и обеспечивать себя сами, не забывая при том и богослужение, и молитву, и уход за сестрами, которые трудились и состарились в монастыре. И есть в этой необходимости что-то неформальное, настоящее, наследованное от прежних времен. Был у нас за тридцать лет один лишь случай: молодая девица объявила с порога, что пришла умирать, у нее рак, а лечиться не благословили; вот ее при таких условиях принять отказались, решив, что позволить молодой женщине умирать без медицинской помощи как-то не по-людски и будет означать потворство самоубийству.

[6] Кьеркегор С. (1813–1855). Евангелие страданий. Христианские беседы. М.: Свято-Владимирское изд-во, 2011. С. 119–120.

[7] Дамаскин (Орловский), игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Книга 4. Тверь: Булат, 2000. С. 335.

[8] Святитель Игнатий (Брянчанинов). Избранные письма. СПб.: О-во памяти игумении Таисии, 2008. С. 193.

[9] Святитель Филарет Митрополит Московский. Слова и речи. Т. 4. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2009. С. 85.

[10] Один из покинувших стезю монашества (есть такие подборки в интернете) жалуется: «Более жуткого одиночества, чем в монастыре, я никогда не испытывал. Это получается какой-то обман: ты должен быть счастливым, ты с Богом, но все равно остаешься один». Между тем очевидно, что одиночество, т. е. уединенное пребывание с Богом, есть непременное условие для внутреннего роста, формирования личности и достижения общения с горним миром. В монастыре скорее испытываешь дефицит одиночества, страдать от него может только тот, кто уж совсем чужд монашеству. В том же интернете встречаем откровение еще одного бывшего, покинувшего вполне благополучный монастырь: не было ни пьянства, ни содомии, ни подавления личности, ни вопиющего неравенства; ушел потому, что неинтересно, потому что за двадцать лет «не видел ничего, что неоспоримо свидетельствовало бы о том, что НЕЧТО свыше во всем этом присутствует». Верующему ясно, что Господь не сойдет к тому, для кого Он «Нечто свыше»; не встретив Его, бывший монах ушел в мир. Говорят, «нет атеистов под обстрелом», страдание – надежный проводник ко Христу, так не может ли быть, что грядущее антихристово благоденствие станет основой повального отступления от Бога, и «Сын Человеческий, пришед, найдет ли веру на земле?» (Лк. 18, 8).

[11] Поучительный пример приводит игумен N (схиигумен Гавриил (Виноградов-Лакербая) в новом издании книги «В горах Кавказа», М., 2019. С. 360–375.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *