19. Достать чернил и плакать

Есть! Есть спасенье вашим душам:

любите Бога, гордецы…

Создавший – может и разрушить!..

Да будет разум ваш ослушный смиренней жертвенной овцы.

Г. Горбовский

Монастыри традиционно имеют монархическое устроение, но, когда настоятель или настоятельница направо и налево раздает епитимии, публично позорит провинившихся, лишает причащения, угрожает изгнанием, это смахивает на диктатуру, которая, возможно, кому-то удобна и угодна – но не Христу, чуждому любого насилия и принуждения, и те начальники похвальны, которые о том не забывают. Как-то не выговаривается, что настоятеля надо считать наместником Христа, а настоятельницу образом Матери Божией; пусть бы игумен становился отцом, а игумения матерью, с маленькой буквы, – и довлеет им.

Разные чувства владеют людьми при поставлении в начальственную должность; один думает: «не справлюсь, бежать, бежать, за отказ с земного шара не сбросят»; а другой помышляет: «ну все, достиг я высшей власти», забыв в момент триумфа, что призван служить, а не командовать, согласно с запрещением Господа нашего властвовать и господствовать: «Кто хочет быть бОльшим между вами, да будет вам слугою»(Мк. 10,42,43). Как говорит один старец-настоятель, «никто не должен мне подчиняться! Дело в том, что я должен помочь ему подчиниться воле Божией <…> Если ты хочешь, чтобы каждый человек нашел свой путь, тогда придется помучиться и тебе, и ему»[1]. В уставе блаженного Августина говорится: «Мы должны слушаться игумена как отца и подобающим образом почитать его, чтобы не оскорбить в его лице Бога». Соответственно, и честь, воздаваемая игумену, относится к Богу, а не к личности игумена. Цитируют Василия Великого: послушание настоятелю должно быть полным и безграничным, подобным послушанию апостолов Учителю, ибо настоятель, посредник между Богом и людьми, представляет собою Лицо Спасителя. Однако тот же святитель требует «сперва себя самого исправить от какого бы то ни было недостатка» и предписывает настоятелю подавать каждому не только благовествование Божие, но и душу свою, представлять своей жизнью ясный пример исполнения всякой заповеди Господней.

В наши дни не приходится ожидать от начальства безответной кротости преподобного Сергия, духовной мудрости Нила Сорского, самоотвержения Александра Свирского, работавшего наравне с братиями, или жертвенности Моисея Оптинского, готового погрешности насельников принимать на себя и каяться как за свои собственные; но позаботиться о создании в обители атмосферы искренности и доверия настоятель может и должен. Золотые слова сказал один старец своему воспитаннику-настоятелю: это хорошо, что ты никого не боишься, но гораздо важнее, чтоб тебя никто не боялся. Чем орать на запуганных братий (сестер), лучше бы помолиться о них, пожалеть, поплакать наконец Господу и о себе заодно, ты ведь тоже пока в числе спасающихся, а не спасенных.

Теоретически все монахи призваны к терпению, но на деле именно игумену приходится быть самым терпеливым, он больше и чаще всех должен сносить и прощать немощи братий. Идеал начальствующего сформулировал преподобный Пимен Великий: будь примером, а не законодателем. Тяжкие проявления своеволия братий сопровождали игуменство Саввы Освященного (†532), Симеона Нового Богослова, Венедикта Нурсийского (†547), Феодора Студита (†826), Феодосия Киево-Печерского, Сергия Радонежского, Пафнутия Боровского, Моисея Оптинского (†1862); проще сказать, вряд ли когда-либо благоденствовал и упивался властью настоятель монастыря, сознающий великую свою ответственность перед Богом и совершенную беспомощность перед богоданной свободой насельников. Дай Господь всякому, кто, по выражению великого Василия, «покушается» исправлять ближнего, иметь право сказать перед смертью, как древний авва: «Я никогда не творил своей воли и никого не учил тому, чего сам прежде не исполнил».

Как ни удивительно, при дефиците духовников и духовной юности абсолютного большинства руководителей в некоторых монастырях практикуется «откровение помыслов». Обратимся опять к книге игумена Бориса Долженко: «Послушник выговаривает наставнику все, что приходит ему в голову, чувствуя облегчение от ответственности за свое духовное состояние, которая теперь, как он думает, лежит на наставнике, а последний молча выслушивает его, не зная, что делать со всем услышанным и не помышляя принимать на себя таковую ответственность. Некоторое время обоих это устраивает, и они утешаются мыслью: «Вот и мы сподобились сего великого делания». Иной раз послушник использует откровение помыслов как возможность покритиковать порядки в монастыре, осудить насельников и даже самого наставника, вместо покаяния во всем этом. В книгах о духовной жизни написано, что главной препоной в данном делании является стыд перед откровением помыслов. Возможно, в то время, когда эти книги писались, так оно и было. Но сейчас люди быстро побеждают этот барьер и рассказывают о своих грехах с полным бесстыдством. Затем они уходят и вновь делают то же, в чем исповедались. Не видно никакой борьбы с грехом, никаких попыток исправиться, даже раскаяния в грехе не видно, просто: согрешил – отнес, согрешил – отнес»[2].

Вопреки дерзновенным попыткам игумений насадить «сие великое делание» в монастырях и ничтоже сумняся «принимать помыслы», приведем здесь смиренное размышление известной подвижницы XIX века преподобной игумении Арсении (†1905): «Отчего я так стеснила вход к себе? Оттого что очень тесен путь. Тесен он тем, что требует отречения полного, тесен тем, что ни в себе, ни около себя не дает человеку видеть опору на этом пути, тесен еще более тем, что во мне, как в названном руководителе, видит трость, ветром колеблемую, часто приклоняющуюся к земле и почти сокрушенную. А в руководителе всегда хочется видеть твердый жезл, на который во всякое время можно было бы опереться. Но этого я не могу и даже не хочу дать. Довольно того, если руководитель укажет, где искать, где найти этот жезл, и блаженна душа, если найдет его, этот непоколебимый жезл опоры, в Едином крепком и никогда неизменном, вечно живущем Господе». Сегодня руководитель, следующий путем преподобной Арсении, вряд ли будет понят; сейчас много внимания уделяют авторитету настоятеля (настоятельницы) и словесному назиданию, а также обучению монашествующих основам богословия[3]; игумены (игумении) на различных конференциях отчитываются о работе с каждым насельником (насельницей), об индивидуальном подходе, о частых личных душеспасительных, как прежде выражались, беседах; получается, пытаемся воспитывать сами, исходя из человеческих возможностей, в меру своих педагогических способностей, будто преподаем науку какую или ремесло; но «слово слышанное, не растворенное верою слышавших, не приносит пользы» (Евр. 4, 2). Вряд ли смиренную позицию игумении Арсении принимали современники, и сестры ее монастыря, и даже родной брат святителя Игнатия, имевший письменное общение с этой незаурядной, так одаренной духовно женщиной. Всегда проще «власть употребить», смирять, действовать авторитетом, приказаниями и наказаниями – в конце концов в обители полный порядок: храмы восстановлены, чистота идеальная, службы совершаются, картошка посажена, цветы благоухают. А то, что монастырь по установленным в нем порядкам смахивает на зону, надо еще доказать.

Существование обителей строгого режима объяснить не так просто. Казалось бы, «замучен тяжелой неволей», так отчего бы, вместо публикования злобных обличений и жалобных воплей в сети, не поискать другого пристанища: монастырей полно и выбор достаточно богат[4]. Ответ, кажется, очевиден: есть люди, предпочитающие спасаться там, где их гнобят, унижают, стирают в порошок, заставляют бить себя палкой и есть тухлую пищу, лишают здоровья и (за непрерывный ропот) надежды на милость Божию[5]. Но ведь и такому устроению не откажешь в праве на существование; о. Павел Флоренский писал о типах духовности, которые складываются из принадлежности к определенному психологическому типу, лику, роду, даже имя имеет значение; создается инвариант личности. За пределы своего типа, устава выйти нельзя, как нельзя «прибавить росту хоть на один локоть», но в принадлежности к типу заключены и оправдания. Работники шестого, девятого и одиннадцатого часа получают поровну, потому что оценивается не конечный результат, а «порывание ввысь». Поэтому вполне вероятно, что по милости Божией «униженные и оскорбленные», страдавшие по собственному желанию, получат в конце пути венцы за терпение, а «диоклетианы» местного значения в конце концов покаются и оправдаются. Но все же хочется, чтобы в монашеской жизни аномальное не становилось правилом, чтоб привычная терминология усваивалась поглубже, на уровне подлинно христианской сознательности и ответственности, и чтоб никто не забывал, по Евангелию, какого мы духа.


[1] Василий (Гондикакис), архимандрит. Духовная жизнь в меняющемся мире. М.: Никея, 2020. С. 254.

[2] Автору в пору послушничества приходилось наблюдать, как молодые сестры с наивным цинизмом использовали этот «чин» ради доносительства или жалоб на непосильное послушание; немолодые же переписывались с духовниками и такую диковину, как «откровение помыслов», игнорировали; слава Богу, в том монастыре оно было добровольным.

[3] Пышно называется, к примеру, «Курсы базовой подготовки монашествующих в области богословия». Отчет формулируется на непроходимом канцелярском наречии минувшей эпохи: «Итоговое испытание с участием выездной аттестационной комиссии межведомственной комиссии по вопросам образования монашествующих Русской Православной Церкви прошло в форме зачета по курсу «История монашества и аскетика». Короче, если б понты светились, у нас были бы белые ночи.

[4] Иногда объясняют двадцатилетнее терпение послушанием: «Батюшка туда благословил и умер»; иногда неофитским романтизмом: «Думала, чем хуже, тем лучше»; но что может быть ужаснее, чем, где-то настрадавшись, огульно признать все обители негодными и остаться в миру, забыть дорогу в церковь и посвятить оставшуюся жизнь обвинениям и проклятиям?

[5] Средних лет женщина, на службах стояла как свечечка, ни от каких послушаний не отказывалась, казалось, всем довольна. Однако недели не прошло, собралась уезжать; объяснила причину: мне здесь неуютно, «слишком сладко», потому что не мучают. Другая «абитуриентка» так и бродит по обителям: «в К. тяжело мне было, невыносимо, помолиться некогда, я всех ненавидела, особенно игумению, а тут сестры дружелюбные, работа умеренная, я не злюсь… значит борьбы нет?». Они видят плод от внешнего угнетения: хоть и ропщу, но терплю, значит что-то зарабатываю, спасаюсь?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *