Аще не Господь созиждет дом…

Читатели книги игумении Феофилы могут сказать: зачем задавать вопросы о игуменском послушании, если ответы на них уже есть в книжке, которую наш владыка назвал справочником по монашеству. Да, ответы есть, но они рассыпаны по разным главам. К тому же, имя на титуле «Монахиня  N» прикрывало настоящее  положение автора в монастыре.

– 20 лет назад Вы жили в Малоярославецком монастыре рядовой инокиней. Какие несли послушания и какое чувство испытали, узнав о назначении старшей сестрой в Барятино? О чём больше всего просили Бога в те дни?

– До того я два года провела в Шамордине, оттуда же и м. Николая (тогда еще инокиня Евфрасия), назначенная настоятельницей в Малоярославец, поэтому в Черноостровском монастыре я находилась, можно сказать, в привилегированном положении: мы никогда об этом не говорили, но думаю, что после тяжелого послушания в Шамордине, где я трудилась в качестве кухарки, м. Николае было неловко «мучать» сестру по бывшему монастырю, и она использовала меня на «интеллектуальном» поприще, я проводила экскурсии, читала сестрам что-то вроде лекций – по библейской истории, например; потом, когда приступили к организации просфорни, пекла просфоры и учила других, т.к. приобрела этот опыт еще в миру, да и в Шамордине.

Не сразу, но вскоре мне досталась отдельная келья, я ощутила совершенный комфорт, осознав сладость монашества, потому что стала молиться, будто бы забрезжило осуществление той цели, которая увела меня из мира. Поэтому весть о назначении старшей в Барятино ужаснула, начальствование никогда не казалось мне привлекательным, и первая мысль явилась – бежать. До духовника быстро добраться возможности не представлялось, а знакомый священник, которому я поплакалась, сказал: «конечно, если хочешь молиться Богу, не ходи» (теперь он начисто не помнит этих слов).

Но сверлила и другая мысль, дерзкая и, как выявилось после, самонадеянная:  а не попытаться ли? Нельзя ли исключить начальствование, т.е. неравенство, окрики, принуждения, наказания, словом, устроить монашеское общежитие на основах, за неимением соответствующего женского аналога, братолюбия? О чем просила Бога в те дни, не помню, скорей всего, захватил хаос всяческих размышлений, главным образом практических: что брать с собой, как выживать посреди пустыни – воображалась именно пустыня, деревни мы не знали и на её помощь не рассчитывали, на дворе голодные девяностые годы, в Москве действовали какие-то талоны, а здесь, благодаря усилиям владыки Климента, монастыри получали гуманитарную помощь. Но Барятино в монастырях не числилось.

– Первые впечатления от Барятина? Первая поставленная цель? Или жизнь шла спонтанно, управляли обстоятельства?

– Первые впечатления – когда мы приехали на осмотр вдвоем с м. Николаей – сплошь отрицательные: лес далеко, никакой такой природной красоты, впрочем, стояла ранняя весна, деревья голые, к храму вела разбитая проселочная дорога, в глубоких ямах, слегка   присыпанных щебенкой, туалет, понятно, на улице, дом приходской вроде и большой, но келий всего три, две из них довольно большие, в одной трапезная, в другой устроены нары для ночующих после всенощной, третья, поменьше, предназначалась для священника; какое-то подобие уюта создавали  бревенчатые стены, хорошо смотрелась баня, но в общем тоска, пожилые женщины, здесь обитающие, хотя и мечтали, по слухам, о монастыре, и жили, как в общине, группируясь вокруг служившего здесь много лет иеромонаха Аркадия, тогда уже возведенного во епископа, встретили нас не больно-то приветливо.

Но когда я вошла в храм… снаружи он смотрелся обшарпанным, а внутри еще беднее: купол выкрашен прямо по кирпичу серой масляной краской, а стены грязно-розовой, по периметру начертаны неровные коричневые кресты. И поразительно – что-то было в этом храме совсем необыкновенное, он дышал и излучал удивительную притягательную силу, словно говорил со мной. Вот первый момент, когда мне подумалось: может, изгнание из Малого не только воля игумении, но и воля Божия?

Как все нормальные церковные люди, мы понимали зависимость нашего положения от интенсивности молитвы, поэтому главной целью, по приезде впятером в Барятино, поставили ежедневное уставное богослужение по-монастырски, хотя священник первое время служил только воскресную литургию с субботней всенощной.  Кроме того, нужно было готовить обед, мыть посуду, стирать, убирать дом, как только потеплело, начали сажать огород, появились куры, корова, как со всем управлялись, не понимаю сейчас, конечно, работали буквально до упаду. Интересно, что в отсутствие мобильников и, в сущности, телефона (он был, но сельский, мало куда удавалось дозвониться), нас как-то находили, приезжали люди, не только местные прихожане, но и москвичи, помогали нам и продуктами, и трудами.

– Наша семья несколько лет была очень малочисленной, из молодых только мать. Л., и всё, пожалуй, и та большую часть дня проводила в коровнике.  Вы тогда в 6 утра ударяли в колокол перед началом утренней службы, пели на клиросе, ходили на огород сажать, поливать. Когда народу прибавилось, все равно участвовали в общих послушаниях. Игуменское ли это дело?

– Да, семья оставалась малочисленной долгие, как тогда казалось, годы – пятеро и всё, состав менялся, а цифра нет; сельская обитель предполагает  физический труд, а вот именно сельские жители к нам и не шли, как, впрочем, и сейчас. Но мы не голодали, нет, глава района, недавно обратившийся в христианство, всячески поддерживал нас, существовали еще колхозы, откуда и корова, и картошка, и машину, «козлик», предоставляли первое время, потом нанимали мы водителя с автомобилем, и я объезжала окрестности с протянутой рукой. Выпрашивали всё, и пленку на парники, и семена, и рассаду, и лес, чтобы разгородить кельи, и обои, и кирпич, купить мы совсем ничего не могли, кроме дешевой посуды и простеньких абажуров – до нас голые лампочки повсюду висели.

Да, приходилось и в колокол поутру ударять, и полунощницу читать в одиночестве, но к «се Жених» сестры подтягивались. Бывало, после утренней службы ехала по делам, а к пяти часам неслась сломя голову домой, чтобы акафист Матери Божией читать; сестры малоярославецкие не проявляли особенного энтузиазма, может быть, как «ссыльные», не считали Барятино монастырем, чувствовали свою временность здесь или слишком уставали; случалось, опоздав к вечерней службе, я заставала храм закрытым на замок. Между прочим, я полагала, что если буду вперед всех бежать на службу или на огород, за мной тут же, устыдившись, ринутся остальные; нет, ничего подобного, иллюзии мои рухнули сразу. Но отступать-то всё равно некуда было, из-за ответственности, куда деваться, взялся за гуж…  К тому же службу я люблю, петь-читать умела, на огороде мне тоже очень нравилось, сажать-поливать, перестала там работать только из-за возрастных немощей, переключилась на прежнюю профессию, стала писать.

– Сейчас у нас есть молодые сестры, но Вы по-прежнему занимаетесь закупками всего необходимого для жизни, носитесь по Калуге в любую погоду, даже ногу и руку ломали (ногу  в калужском сугробе, а руку – из-за усталости). Что заставляет? Никто из игумений, кого знаю, этого не делает.

– Начала я ездить, так как считала что молодым сестрам находиться в миру и считать деньги не полезно, а потом меня утвердил на этом послушании духовник. Побывав на Афоне, он к слову и не к слову при каждой встрече упоминал игумена Иеремию, который даже по достижении девяноста лет продолжал ездить за продуктами для Пантелеимонова монастыря. В какой-то момент я зафиксировала эту тему и приняла к сведению, так и езжу пока, по возрасту еще далеко до того, чтоб уподобиться подвижнику-старцу.

– Загруженность бытом, сестринскими проблемами и прочими не лишает  ли игумению ощущения внутренней свободы, которую имеют рядовые монахини, имеющие возможность беспопечительного жития?

– Лишает, конечно. С одной стороны, я смирилась с тем, что беспопечительности мне не дано в этой жизни, кто-то же должен пещись о столах. Но беда, что до сих пор мудрости не нажила, не научилась невозмутимости, спокойному восприятию всякого «сбоя» – свет погас, машину разбили, септик сломался и т.д. и т.п.  Хочется что-то всё время улучшать, мы думаем, проблем станет меньше, но они, напротив, умножаются, чем больше техники, тем больше наша зависимость от неё.

– К игумении принято обращаться – Матушка, а это ласкательная форма слова мать. От матери одни  насельницы ждут повседневного соучастия в их жизни, открыто требуют внимания, просятся поговорить, другие стесняются, третьи сознательно не хотят быть на виду. Для Вас  все – Ваши дети? Или бывает, что кого-то душа всё же не принимает? Ведь невозможно пустить в сердце всех нас, таких разных. Как совместить сердечность с обязанностью руководить?

– Точно не помню сколько лет, но не менее десяти, я мирилась с действительностью на единственной утешительной мысли: уйду, убегу. Я то ли по природе, то ли по усвоению дохристианской своей жизни, закоренелый пессимист и легко впадала в отчаяние. Сестры первоначальные казались «жестоковыйными», меня съедало одиночество: не с кем слова молвить, да и во мне, в моих, скажем, знаниях и кое-каком христианском опыте никто вроде не нуждался, вопросов никто не задавал, о перспективах я мечтать не умею; короче, удержалась только благодаря духовнику, который на мои вопли отвечал: «ну, еще немножко потерпи, там видно будет». Одна подруга моя, игумения, успокоила меня однажды, ответив на мои жалобы: «все умрём». А в какой-то момент, не помню, на десятом или пятнадцатом году, вдруг озарило: это же мои детки, Господом приведенные, как можно их бросить, кто придет вместо меня, вдруг станет их обижать…

Сестры наши представляются мне самыми хорошими, красивыми и талантливыми. Те, кто живут в монастыре восемь – десять лет, совета не спрашивают, мы же знаем, как спасаться, и знаем, что без собственных усилий никакие наставления не работают; главное для монаха, по-моему, привыкать к общению с Богом, Ему всё открывать и от Него всего ожидать, так советую новеньким, когда спрашивают; взяла за правило ни к кому не приставать, кроме исключительных случаев, и никому не отказывать в беседе.

Сердце границ не имеет. Оно сразу проникается любовью к тому, кто пришел за Христом, неважно, каковы прочие человеческие достоинства и недостатки. Тех, кого «не принимает душа», в монастыре нет: если приходят ради «старцев», хотят получать уход в старости, жить на природе, дышать чистым воздухом – как правило, подобные персонажи для монашества безнадёжны, приходится расставаться.

– В нашем монастыре  кто-нибудь получает епитимии? В «Плаче…» есть примеры, но ни одного из нашей жизни. Из нашей знаю один, когда еще послушницей я заслуженно  получила пяток земных поклонов за незакрытую дверцу машины на дороге в Москву. Помню, что даже обрадовалась, вот и у меня начинается настоящая монашеская жизнь: епитимия, поклоны…

– По ряду причин не решаюсь наказывать, назначать епитимьи, «раздевать», ссылать на коровник и т.п. Потом, злостных нарушений устава и дисциплины не наблюдаю, разве по немощи, нездоровью, а в сестрах не вижу таких пороков,  которые можно уврачевать, карая; меня заслуженно упрекают в мягкотелости, но обычно требуют строгости для других, а сами не выносят и легких замечаний. В общем, руководитель из меня плохой получился, чего и следовало ожидать, см. ответ на первый вопрос. Я чрезвычайно отчетливо понимаю, почти воочию вижу, как держит нас Господь в Своей длани, иначе всех бы давно разметало из монастыря.

– К Вам не только сестры, но и паломницы просятся на беседу, желают духовного совета. Насколько Вы говорите от себя, насколько от знания воли Божией о человеке?

– Если просят, стараюсь отвечать, исходя большей частью  из книжных знаний, много читала и читаю духовного. Крайне редко случается, когда вдруг произносятся слова, которым сама удивляюсь.

– Матушка, благодаря Вам в нашем монастыре в течение многих лет сестры получают богословское образование. Вы выбираете дисциплины, составляете программы на очередной учебный год, предлагаете темы, мы готовимся, выступаем, но что бы мы  ни списывали из умных книжек, самое интересное на занятии – Ваши дополнения, комментарий,  резюме. Это не лесть, это факт. Где Вы получили богословское образование?

– У нас на двери прежней, еще не сгоревшей, библиотеки висел листочек со словами святителя Филарета Московского, сейчас точно не помню – кто не хочет учиться, очевидно не желает быть христианином. Совершенно необходимо, чтобы всегда сохранялась в душе жажда познавать Бога не только сердцем, но и разумением. Богословское «образование» мое ограничивается кратким семинарским курсом, пройденным в миру, когда образовалась такая прекрасная возможность; всё восполняет чтение; я пришла в Церковь зрелым человеком и мне хотелось знать, что в ней происходило до меня, поэтому я с жадностью поглощала знания обо всём, что связано с нашей верой. Что касается занятий в монастыре, конечно, я не спонтанно комментирую, готовлюсь, снова проживаю ту или иную тему, восстанавливаю в памяти.

– Далеко не в каждом монастыре игумения пишет книги, составляет церковные службы, готовит тексты для монастырского сайта, редактирует сестринские опусы. Только ли диплом об окончании факультета журналистики МГУ побуждает к этой работе?

– Думаю, любая игумения делает то, что умеет, старается служить монастырю теми дарованиями, какие имеет.

– Какое самое большое испытание пережито в монастыре, и что Вас более всего утешает, когда тяжело?

– Самое большое испытание – конечно, пожар 2007 года. Ну представить только, стоишь и смотришь, как полыхает всё нажитое за пятнадцать лет, не вещи, душа сгорала «между строк» вместе с бедным деревянным домом, который строился по частям так долго, а исчез за двадцать минут. Что могло нас тогда утешить, кроме участия наших друзей, которые привезли нам посуду, постельное белье, еду, когда дом еще горел! Но навалились заботы – и спасли; пришлось бегать, просить помощи, покупать  всё необходимое, как-то расселяться, принимать «жертвователей» целыми днями и вечерами, в сущности, не удалось даже поплакать путём. Потом вторая беда, оттеснившая первую на задворки – тяжёлая болезнь одной из сестер. Вот так и спасает Господь от малодушия и от бури.

– Если бы появилась возможность прожить эти 20 лет заново, переписать набело, что бы Вы убрали как ненужное или ошибочное?

– О да, кое-что хотелось бы вычеркнуть; думаю, все ошибки совершались из-за моих грехов: своеволия, беспечности, самонадеянности, поспешности, нерадения… можно продолжать, переписав всю исповедь. Храмлем на оба колена; одно радостно, что Господь, несмотря на всё, не оставляет нас, более того, всё хорошее, что есть в монастыре, созидает и хранит Он и только Он.

– Матушка, почти последний вопрос. Сестры знают, как Вы любите Россию, Вами составлена и добавлена в утреннее сестринское правило молитва за Россию…  Что ещё мы можем делать, чтобы приносить пользу Отечеству?

– О любви к Родине говорить неудобно, ведь мы плоть от её плоти. Что можем мы? Можем стать той самой закваской, солью земли, светом мира, можем молиться, плакать и просить милости Божией для Отечества, конечно, не богатства и комфорта, не американских благ и европейского благополучия, а мужества и верности Христу.

– Ваши пожелания сестрам?

– Цель нашей жизни известна, чего же еще желать, кроме стяжания молитвы и духовного разумения.

– Благословите завершить беседу. Спаси Господи!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *