Родилась и жизнь прожила в деревне Кожухове, что в километрах семи от монастыря. Родители – крестьяне, работали в колхозе, имели своё хозяйство – корова, овцы, куры, как у всех в деревне. Дети выросли в доме, где всегда стояли иконы, где звучала молитва, соблюдались посты, пекли куличи и красили яйца. Марина, как старшая дочь, была первой помощницей матери, нянчила младшую Марию, убирала, стирала, стряпала. После смерти отца осталась с матерью, замуж не пошла, ходила за овцами.
Ей было немного за 20, когда открылся наш храм. Вернется Марина домой со службы, вроде та же печь, те же овцы, работы полно, а душа поёт, и ничего больше не нужно, только скорее бы снова в церковь. А уж когда предложили встать на клирос… Стоит с овцами на лугу и поёт Херувимскую, печь растапливает, а из души чуть слышно теплится: «Свете тихий святыя Славы…».
Скоро её одели в подрясник и апостольник, имя осталось прежним. Жила инокиня Марина в то же Кожухове, не могла бросить родительский дом, хозяйство. Но службы посещала регулярно и после того, как вместо общины в Барятине появилась новоначальная обитель. Прибегала в храм и сразу шла на клирос, где на гвоздике висели её подрясник и апостольник. Надевала поверх платья, платочка и стояла молча, не шелохнувшись. С сёстрами не пела, не разговаривала.
20 октября 1997 года литургия длилась несколько больше обычного. Не помню, дождалась ли она окончания, убежала, боясь опоздать на автобус. Через полчаса , когда мы, кажется, уже обедали, по телефону сообщили, что инокиня Марина попала под автобус на повороте, где он обычно останавливался и забирал её. Травма оказалась несовместимой с жизнью на земле, но не в Вечности, где ей уже не нужно торопиться к печке, овцам. Где, конечно, её встретили, как овечку Христову, хранившую чистоту и верность Доброму Пастырю.