Для творческого человека в монастыре много возможностей: колокольный звон, чтение и пение на клиросе, иконопись, рисование картин и пасхальных яиц, составление букетов – всем этим занимается монахиня С. Когда она идет из келейного корпуса в храм, ее сопровождают, радостно подняв хвосты, кошки, не меньше дюжины.
– Мать С., расскажи, как ты пришла в обитель?
-Как пришла? Одна из первых книг, которые читала после крещения – «Старец Силуан»; читала и сокрушалась, что не могу монахом стать. А потом так закрутилась жизнь… через пять лет уже была здесь по настойчивому благословению духовника. А знакомство состоялось, когда мы ездили в паломничество по Калужской епархии: побывали в Малоярославце, в Шамордине, само собой в Оптиной, в Тихонову пустынь заехали, а последний монастырь оказался в Барятине.
– Первые впечатления помнишь?
– Помню, было пасмурно, в храме темно и мрачновато, а мать С. проводила экскурсию и рассказывала страшную историю, которую теперь сама знаю назубок, потому что иногда провожу экскурсии – про украденную икону, монахиню Ангелину – как она передумала отдавать икону и Матерь Божия наказала ее безумием. Все было так необычно и не похоже на другие монастыри… Чаепитие в деревянном скрипучем и пахучем доме. А когда нас повели показывать строящийся корпус, я поднялась на третий этаж и увидела из окна этот пейзаж изумительный… явственно осознала, что хочу здесь остаться. Так и вышло, несколько лет именно в этой келье прожила. Но приехала не сразу, всё ездила то на пост, то на лето, то на год. А однажды так и осталась.
– Сколько лет тебе тогда было?
– Мне было 28 лет. Теперь понимаю, Барятинский монастырь это единственное место на земле, где нашлось для меня место упокоения. Хотя покоя как такового не знала все тринадцать лет – почти треть жизни пролетела, столько событий, и очень все насыщенно.
– Трудности ведь тоже были?
– Самым страшным и неисполнимым казалось вставание к 6 утра; так трудно, прямо-таки скорбно, первые десять лет всегда опаздывала. Потом, условия бытовые после московской квартиры… никаких нынешних душевых кабин, баня раз в две недели, до сих пор в ужас прихожу. После огорода, например, картошку сажали, наливали в тазик воды и по очереди мыли ноги… Как мы пережили это? Теперь-то у нас комфорт.
– Какие послушания ты прошла за эти годы?
– Началось с мытья посуды. Каждый день после обеда и ужина я, склонившись над раковиной, бултыхала бесконечные чашки и плошки, казалось, конца этому не будет. Тогда экономили всё – воду, моющие средства, иногда вместо них использовали сыворотку. На кухне всегда полно работы – чистить рыбу и овощи, лепить котлеты под строгим руководством м. Н. Узнала, что огурцы маринуют не только на заводе: выдали мне банки, огурцы и рецепт, сказали – закрывай. Закатала… дальше больше; двенадцать лет кухарила. Встречали архиреев, губернаторов, кормили рабочих – до 36 человек. Летом повеселее – в свободные от кухни дни огород; здесь я впервые столкнулась с земледелием. Никаких мотоблоков не употребляли, у нас рельеф неудобный, копали лопатой, м. О. из-за того же рельефа таскала доски и топором вбивала колья, укрепляла досками покатые грядки. Гусениц с капусты водой из шланга смывали. Иногда, когда работали на морковке, нападали пчелы – ульи близко к грядкам…
Потом добавилось ветеринарское послушание: узнав о моем медицинском образовании, матушка благословила лечить животных, так как человеческая медсестра уже была. Я так обрадовалась, потому что детства зачитывалась Дж. Херриотом и мечтала стать ветеринаром. Еще Даррела любила и мечтала иметь зоопарк – тоже осуществилось. Первый укол пришлось делать корове; она, бедная, испугалась, прижала меня к стенке, чуть не раздавила… Потом пошли поездки в ветклинику с кошками. Набиралась опыта, читала книги, справочники.
– Но это в прошлом, а сейчас?
– Сейчас… главное наверно иконописная мастерская; хотелось бы больше времени проводить там, трудиться изо всех сил, писать иконы, рисовать картинки, мастерить подарки. На клиросе читаю. Петь что-то не получается, сил и голоса не хватает. Что касается звона, то раньше, в миру, я много музыки слушала, пыталась играть на бас-гитаре, и тут без музыки не осталась. Вызваниваю тоже музыку, только другую, когда получается, душа ликует. Ставить цветы в храме очень люблю, так радостно, когда много цветов и красиво в храме; особенно весной и летом, когда цветов много, можно дать волю фантазии.
Уход за кошками тоже немало времени занимает: утром до службы кормлю, убираю в кошатнике, в течение дня захожу, проверяю, полечу, если надо. На вечер варю кашу с куриными шеями, очищенными от костей. Вечером опять нужно покормить и убраться, забот хватает.
– Что можешь рассказать о кухне?
– Кухня – мой университет, место теплое, душеспасительное, а главное творческое. Сама люблю вкусно поесть и в еде люблю гармонию; только у всех разные понятия о гармонии, поэтому не всегда выходит вкусно из-за давления сверху. Мы же не сами себе хозяйки, подчиняемся игумении, келарю, потом, кто-то любит остренькое, а кому-то диетическое подавай. Гармония еды это триединство вкуса – соль, сахар, кислота. Чтобы звучало – дзынь, и все в мажоре! Перчику добавим – уже диез. И по цвету чтоб красиво – красненькое, зелененькое… это надо чувствовать.
– И ты все двенадцать лет с удовольствием и радостью исполняла послушание кухарки?
– Конечно, случалось и роптать, и унывать. А сейчас иногда жалею, что не на кухне – между трапезами кусочка не перехватишь, хочется салатик сварганить или супчик замутить. И потом, на кухне ты всегда в центре событий, с чувством своей значимости и незаменимости, эмоции не спасительные, видимо поэтому меня отставили с кухни.
– Нет, думаю чтобы освободить твое время для другого творчества. Расскажи, ты иконописи училась еще в миру, сейчас в храме находятся написанные тобой иконы; испытываешь ли ты духовное или моральное удовлетворение?
– Не училась я. В детстве слегка рисовала, поэтому естественно хотелось попробовать себя на этой стезе. До монастыря пыталась поступить в Свято-Тихоновский институт, поучилась на каких-то курсах, на Маросейку ходила общаться с иконописцами, но учебой это назвать нельзя. Еще до крещения смотрела альбомы с иконами, разглядывала лики… и становилось стыдно за свою жизнь. Ведь это веяние вечности, совершенная красота и гармония. Всегда удивляет в иконе цельность – композиция, цвет, графика; все живет, и дышит, и звучит. Так хочется научиться, но выходят топорные изделия с плохо растертыми красками, нелепыми пропорциями, грязным цветом, просевшим лаком, стыд и срам, глаза боюсь поднять на свои произведения. Пишу за послушание матушке, с надеждой, что когда-нибудь получится. В монастыре занималась с одной московской гостьей-иконописицей – за пару ночей освоили писание лика, сделала конспект, как писать с подложками. Все записи сгорели при пожаре. С Ольгой Г., калужской художницей, занимались рисунком, тоже ценно. Конечно, существуют кальки, можно сводить, но хочется же и понимать. Многому научилась, помогая Тамаре Георгиевне и Всеволоду Георгиевичу, когда они расписывали стены в нашем храме, надеюсь поучаствовать и в росписи нового, домового храма. Света, иконописица из Москвы, прихожанка нашего храма, наставляет сейчас – но я плохой и ленивый ученик, так что за работы мои стыдно.
– Поговорим о кошках. Так получилось, что они стали неотъемлемой частью жизни нашего монастыря…
– Кошки! Эта долгая история выстлана кошачьими трупиками и полита слезами. Началось с Мурзика. Когда я приехала сюда впервые, законно жили всего три кошки: Алиса, Рудик и Мазурка, законно потому, что двое пребывали здесь еще до монастыря, а Алису матушка сама взяла котенком из архиерейского дома. Судьба котят решалась по-деревенски, с помощью местных жителей, меня это повергло в шок. М.К. в отдельном домике тоже держала кошку, «незаконно», она родила несколько «мурзиков», и я пообещала парочку забрать. Так определился мой первый фаворит – Мурзик, он уже скончался по старости. А потом посыпались подкидыши: Филька с котятами, кот Графин и прочие, все больные. Например, у Фильки пришлось лечить страшные абсцессы на молочных железах. Печального много вспоминается, котята погибали от вирусной инфекции иногда по два в день. Однажды за день умерли от какого-то отравления семь кошек. Тем не менее стадо росло, местный народ подбрасывал да подбрасывал. С какого-то момента, когда поняли неуправляемость и безвыходность процесса, уговорили матушку стерилизовать их; в 2004 году была проведена акция по стерилизации 16 кошек разом.
– Кормить их – трудоемкое дело?
– Прежде голодные кошки толпились у дверей и прорывались в трапезную что-нибудь стянуть. Их ругали, но разве они виноваты, что есть хотят? Пришлось мне стать кошачьим адвокатом, затем кошачьим поваром и навести порядок, чтобы кошаки никому не мешали. Но их число росло в геометрической прогрессии из-за подкидышей, и следовало улучшать для них условия, чтобы не болели и не распространяли инфекцию.
– Как устраивали жилища для кошек?
– Кошатники возникли еще до меня. Мать В. в старой котельной подкармливала семейство дикушек, а я стала внедряться, куда только можно. Есть помещение для больных кошек и пострадавших при пожаре. Кошки живут и по кельям, и в коровнике. Всех надо обязательно стерилизовать, избавить от паразитов и привить. Есть американское, кажется, выражение, дескать, у кошки девять жизней – это совершенно не так! Кошки, как все животные, как всякая тварь, чрезвычайно уязвимы, они зависят от нас, нуждаются в нашей защите, по заповеди Господней. Благодаря кошкам я встретила много добрых людей, единомышленников, называю их кошколюбами, переписываюсь с ними, они приезжают, когда могут, им очень нравится у нас. Кто-то из них в храм пока не ходит, я за них молюсь как за родных, кошки, получается, миссионеры, прокладывают им дорожку к храму. В одной французской легенде кошек и называют «проводниками в рай», потому что кошка оказалась единственным животным, получившим после изгнания Адама и Евы право знать дорогу ко вратам рая. Сейчас, кажется, ситуация как-то стабилизировалась: появились помощники, лечим, стерилизуем, кормим, пристраиваем в добрые руки – низкий поклон и огромная благодарность всем. И конечно благодарю матушку за терпение и понимание.
– Считаешь ты этот труд полезным для спасения души?
– К сожалению, мне приходится иногда оправдываться, что занимаюсь зверями, от которых никакой пользы, ни молока, ни шерсти, один навоз и тот не годный… Все делом заняты, одна я бегаю с мисками, шприцами, сопливыми котами, может, кто и осуждает, но пусть клюют, я иначе не могу. Кошки отвечают благодарностью, доверяют, утешают, лечат головную боль и не дают расслабиться, болеть некогда, я и не болею. Как-то захожу в кошатник в великой скорби, плачу, и вот один кот с верхней полки тянется и лапой мою голову трогает так осторожно и нежно, другой в глаза заглядывает, третий мурлычет, слезы слизывает. И легче стало. Поверь, спасти хоть птенца, хоть котенка, хоть насекомое от гибели – величайшее счастье для души, потому что становишься как бы орудием милости Божией.
– Как считаешь, победила ты какие-то страсти за время жизни в монастыре?
– Не приведи Господь никому возомнить о себе, что чего-то достиг, победил, намолился – это прелесть и погибель. Для начала хорошо бы увидеть в себе эти страсти и молиться, просить Господа исцелить и очистить. Как евангельские прокаженный и слепец.
– Чего пожелаешь молодым сестрам?
– Во-первых, терпеть и стараться понимать других. Во-вторых, ничего не бояться. И еще мне помогало правило ничего не просить и ни от чего не отказываться, все принимать как из руки Божией. Желаю также, чтобы научились беречь монастырское имущество, нажитое годами, нужно ценить то, что посылает нам Господь.