1. После катастрофы

Идут века, шумит война,
Встает мятеж, горят деревни,
А ты всё та ж, моя страна,
В красе заплаканной и древней.-
Доколе матери тужить?
Доколе коршуну кружить?

А. Блок

Лед начал таять в 1983-м – с передачей Церкви Данилова, в центре столицы, монастыря. В конце 1987-го ожила Толгская обитель. С объявлением перестройки и провозглашением отказа от государственного статуса коммунистической идеологии воцарилась радость, о которой и мечтать не смели: восстанавливались разрушенные храмы, открывались и быстро заселялись монастыри, оживали почти уже забытые церковные традиции; верилось, что вслед за обретением исторической памяти наступит прекрасная эпоха духовного подъема всего народа; может быть, дала себя знать укоренившаяся с советских времен привычка верить в прогресс и уповать на светлое будущее: зачитывались «Летом Господним» Шмелева и пытались копировать прошлое, с комсомольским энтузиазмом «подвижничали», играли в Византию, жаждала душа активной деятельности, упивалась служением Христу и надеялась, что лучшее впереди и возрождение Святой Руси не за горами. Ведь мы знаем, что русский человек пропитан православием на генетическом уровне, оно определяет национальный характер, сформированный в течение десяти веков. В нашей крови плавает инстинктивное убеждение, что смысл у жизни есть и он не ограничен пределами земного существования; наша душа точно знает, что божественная справедливость, бескорыстная любовь, правда и праведность реально существуют; предательство не останется безнаказанным, а принесенная жертва ценится превыше всего.

Правда, и при самых радужных ожиданиях никогда не повернулся язык произнести: боголюбезная паства, христолюбивое воинство, богоучрежденная власть. Приходится признать, что советскими десятилетиями взращивался человек, ориентированный исключительно на материальное. В земле русской просияли десятки тысяч новомучеников, но доносчиков, фанатичных богоборцев, отступников, готовых отречься от Христа за кусок хлеба и бутылку растительного масла[1], надо считать на сотни тысяч, а может быть, и на миллионы[2], ведь и те, кто остался (тайно) верен Церкви, всячески оберегали от нее потомство, чтобы дети росли полноправными гражданами и могли получить образование. Вспоминаются горькие слезы одной,  теперь уже давно покойной старушки, сын которой за ее отчаянные молитвы уцелел в войну, окончил юридический, стал богатым адвокатом, уважаемым членом общества, но всю жизнь терзал мать циничным безбожием и нравственной распущенностью.

После духовной катастрофы, какой была революция, главная проблема будущей России для русских мыслителей в эмиграции заключалась в том новом человеке, которого старательно воспитывали на руинах Империи. «Перековка», обещанная большевиками, в целом удалась, плоды ее известны: цвет нации последовательно уничтожали, несколько поколений выросли в неверии и влачат земное существование, по выражению Г. Сковороды, «ничего не помышляюще, кроме обогатитися, наестись, напитись, одетись». Один из последних наших больших писателей Виктор Астафьев сокрушался: «Никому и в голову не приходит молиться, совсем свихнуты башки у народа, покалечено сознание коммунистической моралью и брехнёй». Любопытно, что из-за океана ситуация виделась не такой мрачной; авторитетный американский философ и социолог Френсис Фукуяма утверждал: «Главным поражением тоталитаризма оказалась неспособность управлять мыслями. Советские граждане, как выяснилось, всё это время сохраняли способность мыслить самостоятельно»[3]. Позволительно предположить, что именно эти люди молились в немногочисленных, битком набитых храмах гонимой Церкви и наполнили новооткрытые монастыри.

Сейчас в России действующих обителей около тысячи, их насельников около пятнадцати тысяч – почти столько же, сколько было до революции. Ура? Однако поток желающих монашествовать с годами обмелел, ведь он состоял из тех, кто выход Церкви из подполья воспринимал с восторгом, как чудо Божие. Парадокс: число обителей прибавилось, а число людей, желающих оставить суету мира, убавилось, хотя выросло уже поколение рожденных в свободной стране. Те единицы, которые приходят сейчас, по выражению одной игумении, «лучше б не приходили»[4].

Святитель Николай Сербский, и не он один, еще в прошлом веке предрекал смерть христианской цивилизации на Западе; европейцы в неудержимом стремлении к бытоулучшению покоряли природу и строили капитализм, опираясь на собственные силы, постепенно теряя интерес к религии и метафизике; а сегодня западный стиль жизни господствует повсюду, до мелочей проявляясь в образе повседневного бытия. Законодателем стал господин Потребитель, ради земных благ исключивший Бога из своей жизни, не желающий понимать, что отказ от заповедей ведет к катастрофе, возможно последней в истории человечества. Привязанность к миру – главное препятствие на пути спасения, однако при желании вполне преодолимое на любом месте. Христос призывает всякого человека, но далеко не каждый слышит Его кроткий голос, мало кто готов отказаться от своей воли, чтобы  дать место воле божественной. Потому что мы отвергли послушание.

Между тем, как утверждает один афонский монах,  вопрос послушания – это вопрос жизни и смерти: послушание ведет к жизни вечной, ибо означает отречение от самости и смирение перед волей Божией, а непослушание, подобно  богоборчеству, утверждает собственный эгоизм, даже ценой  отказа от Царства Небесного.

     Вопрос в том, мыслимо ли сегодня, когда, по мнению афонских греков, обновление монашества, наблюдавшееся в последние годы, пошло на спад во всех православных странах, возродить послушание как аскетическое делание, необходимое не только монахам и даже не только христианам.

Монашествующие газет не читают, интернет появился не так давно; мы не заметили, как с началом новой эпохи Россия вместе с заморскими товарами усваивала западный стиль жизни, с его общечеловеческими ценностями и принципами плюрализма, подменяющими христианские заповеди, что в реальности означает легализацию самых низменных инстинктов и извращений и, в конце концов, попрание всех устоев человеческого общежития ради воинственной идеи самоуслаждения. У нас эти тенденции пока не закреплены законодательно, зато вполне одобряемы «креативным классом», неустанно формирующим оппозицию к Церкви. Громкое меньшинство наступает, оно выдвигает лидеров, его поддерживает телевидение, ему предана часть творческой интеллигенции, ориентированная на Запад и усердно разрушающая российское «мракобесие».

Последнее десятилетие особенно ярко показало, что часть российского общества, может быть не самая многочисленная, но самая беспокойная, настроена антиклерикально. Совсем не слышно народной благодарности за ожившие святыни[5], детские приюты, богадельни, хосписы, антикризисные центры, помощь бездомным и т. п., зато сколько воплей о платных требах, якобы прибыльных свечках, иномарках священников, «голубизне» архиереев[6] и прочих мелочах церковного быта. Современные законы и юридически, и фактически выступают против развития Церкви, в частности против строительства храмов. Социальные сети почти единодушно утверждают, что существующих храмов достаточно и вместо них предпочтительнее возводить больницы, детские сады, а также парки и скверы. По поводу новых торговых центров, бассейнов и развлекательных комплексов протестов не возникает. Может быть, теперь, когда основное построено, наступило время остановиться, оглянуться, что-то пересмотреть – в себе, конечно, в себе, понять, чего наш Бог ожидает от нас сегодня. Трезвый взгляд на себя – непреложное условие правильного, т. е. покаянного устроения.


[1] Рассказано в житии о. Рафаила Шейченко.

[2] Алексей Варламов в книге о Михаиле Булгакове (М.: Молодая гвардия, 2020. С. 728) размышляет о нелепом эпизоде в романе «Мастер и Маргарита»: «…попытавшейся перекреститься простолюдинке нечисть пообещала отрезать руку, и кухарка испугалась – если бы нет!.. люди сами отказались, отреклись от силы креста и предали себя и свой город, свою страну во власть сатаны». Что, действительно, случилось бы, если б кухарка не испугалась? Возможно, очнулась бы в раю. Кто давно живет, видели тех, кто не боялся: по силе своих возможностей они издавали христианские журналы, делали ксерокопии молитвословов и дореволюционных религиозных книг, ездили по стране, записывая биографии новомучеников, посылали посылки в лагеря, помогали семьям казненных – и Господь давал силы и хранил, недаром же сказано, что даже верность есть дар Божий: «Даю совет как получивший от Господа милость быть Ему верным»(1 Кор.7, 25).

[3] Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2015. С. 62.

[4] Никогда не предполагала, говорит она, дожить до момента, когда сорокалетняя трудница, получив задание на день, дернет плечиком: «А почему я?!».

[5] Вот случай: в развалившейся, спившейся, почти убитой деревне за Уралом монахи открыли производство чая из дикорастущего кипрея, затем организовали детский клуб, спортивные секции. «Большая нагрузка для братьев, – говорит наместник, – доход не стоит того, что мы в дело вкладываем. Оно нам в ущерб, мы теряем монашеское уединение. Но… это Россия. И ты поневоле здесь патриот».

[6] Ради справедливости отметим, что, случается, прозревают: «Камрады-эээ -атеисты… Вы всё врете. Про дороговизну свечей, про чрезмерную толщину попов и их крутейшие иномарки. Свечку я взял за пять рублей. Догорела до конца, никто ее гасить не пытался. Батюшка оказался довольно худощавым и после службы уехал на какие-то требы на довольно потрепанной вазовской колымаге четырнадцатой модели. В церкви ко мне никто не приставал, с советами и нравоучениями не лез. Ко мне вообще никто не подошел! А самое главное: мне реально стало легче на душе! Если кому угодно подобное сравнение – я словил кайф. Не совсем правильное обозначение, но примерно так» (из сети).

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *