Владимир Набоков

Россия

Не все ли равно мне, рабой ли, наемницей
     иль просто безумной тебя назовут?
Ты светишь... Взгляну — и мне счастие вспомнится.
     Да, эти лучи не зайдут.

Ты в страсти моей и в страданьях торжественных,
     и в женском медлительном взгляде была.
В полях озаренных, холодных и девственных,
     цветком голубым ты цвела.

Ты осень водила по рощам заплаканным,
     весной целовала ресницы мои.
Ты в душных церквах повторяла за дьяконом
     слепые слова ектеньи.

Ты летом за нивой звенела зарницами,
     в день зимний я в инее видел твой лик.
Ты ночью склонялась со мной над страницами
     властительных, песенных книг.

Была ты и будешь. Таинственно создан я
     из блеска и дымки твоих облаков.
Когда надо мною ночь плещется звездная,
     я слышу твой реющий зов.

Ты — в сердце, Россия. Ты — цепь и подножие,
     ты — в ропоте крови, в смятенье мечты.
И мне ли плутать в этот век бездорожия?
     Мне светишь по-прежнему ты.

                                 5 марта 1919, Крым

В раю

Здравствуй, смерть! — и спутник крылатый,
объясняя, в рай уведет,
но внезапно зеленый, зубчатый,
нежный лес предо мною мелькнет.

И немой, в лучистой одежде,
я рванусь и в чаще найду
прежний дом мой земной, и, как прежде,
дверь заплачет, когда я войду.

Одуванчик тучки апрельской
в голубом окошке моем,
да диван из березы карельской,
да семья мотыльков под стеклом.

Буду снова земным поэтом:
на столе открыта тетрадь...
Если Богу расскажут об этом,
Он не станет меня укорять.

                                Кембридж, 13 августа 1920

 

Знаешь веру мою?

Слышишь иволгу в сердце моем шелестящем?
Голубою весной облака я люблю,
райский сахар на блюдце блестящем;
и люблю я, как льются под осень дожди,
и под пестрыми кленами пеструю слякоть.
Есть такие закаты, что хочется плакать,
а иному шепнешь: подожди.
Если ветер ты любишь и ветки сырые,
Божьи звезды и Божьих зверьков,
если видишь при сладостном слове "Россия"
только даль и дожди золотые, косые
и в колосьях лазурь васильков,--
я тебя полюблю, как люблю я могучий,
пышный шорох лесов, и закаты, и тучи,
и мохнатых цветных червяков;
полюблю я тебя оттого, что заметишь
все пылинки в луче бытия,
скажешь солнцу: спасибо, что светишь.

        Вот вся вера моя.

                           <1922>

Мать


Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,
спускается толпа, виясь между олив,
подобно медленному змию;
и матери глядят, как под гору, в туман
увещевающий уводит Иоанн
седую, страшную Марию.
Уложит спать ее и сам приляжет он,
и будет до утра подслушивать сквозь сон
ее рыданья и томленье.
Что, если у нее остался бы Христос
и плотничал, и пел? Что, если этих слез
не стоит наше искупленье?
Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;
у гроба, в третий день, виденье встретит жен,
вотще купивших ароматы;
светящуюся плоть ощупает Фома,
от веянья чудес земля сойдет с ума,
и будут многие распяты.
Мария, что тебе до бреда рыбарей!
Неосязаемо над горестью твоей
дни проплывают, и ни в третий,
ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов,
твой смуглый первенец, лепивший воробьев
на солнцепеке, в Назарете.


1925, Берлин.

 

Расстрел

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.
Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.
Закрыв руками грудь и шею,–
вот-вот сейчас пальнет в меня –
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.
Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.
Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.

1927, Берлин

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *